Физз сделала нашу комнату уютной. Она купила два плетеных кресла — чтобы можно было сидеть не только на кровати. Физз постелила резиновый коврик флуоресцентного зеленого цвета. Она повесила в черно-белой рамке портрет Эзры Паунд, который нам кто-то привез из Англии, и маленький рисунок золотой краской, на котором был изображен Рабиндранат Тагор. И она аккуратно сложила стопки книг, которые всегда путешествовали вместе с нами, рядом с нашим матрасом, чтобы сохранить нам тепло. В мрачной ванной она прибила веселый календарь, на котором были изображены пляжи Гоа зимой — на нем загорала белая женщина — и расставила разноцветные пластиковые стаканы и мыльницы, чтобы нарушить однообразие.
За пределами спальни мы снова оказывались па помойке. Скатывались шарики пыли, оседая по углам. Слой серо-коричневой пыли в полдюйма толщиной лежал на всем, начиная с пола и заканчивая подоконниками. Паутина висела по всему дому, словно гирлянды: между железными решетками, на стенах, в шкафах и в неиспользуемой ванной на горшке и на кранах. Квартира была новой, но краска уже осыпалась. Краска попадала в паутину, создавая беспорядок и лишая все даже вида зловещей красоты. Любопытно, что я никогда не видел паука. Паутина, как и пыль, казалось, размножалась сама. Гуляя по комнатам, приходилось быть осторожными, чтобы не вляпаться во что-нибудь, нас всегда подстерегал приступ астматического кашля.
В первый день Физз, как и следовало ожидать, произвела много шума и, закатав рукава, убрала квартиру. Я принял твердое решение. Я видел, что это была бесполезная попытка. Я вспомнил притчу, в которой кустарник постоянно мешал попыткам белого человека прибраться. Против Филиппа, пыли и невидимых пауков у Физз не было шанса. Старый порядок вернулся в тот день, когда Физз уменьшила свои старания. Ей проще было заботиться о своем маленьком угле и закрыть дверь в помойку, царящую в квартире.
Филипп был еще более безнадежным. Когда я знал его раньше — на моей первой работе, мне нравился его образ мыслей, и мы проводили целые дни, разговаривая о писателях, политике, кино и спорте. Он, как и я, был почитателем Али и, как и я, в свои школьные годы собирал материал о Кассиусе Клэе, Мухаммеде Али и следил за его боями по небольшим статьям на страницах ежедневных газет, посвященных спорту. В отличие от меня, он верил в манифест коммунистов.
Тогда Филипп был худым, почти тощим. Но теперь, в двадцать шесть, у него уже был живот, и его лицо начало заплывать жиром. Он бросил журналистику и вернулся к телевидению. Один из его дядей в Кемале был известным режиссером, прославившимся своими фильмами в стиле арт-хауз, которые демонстрировали проявления социальной несправедливости и кризис личности. Фильмы никогда не показывались за деньги за пределами Кемалы, но ими сильно интересовались студенты, изучающие серьезное кино. У Филиппа была утонченная манера избавляться от многих вещей — это всегда сопровождалось резким взмахом правой руки, и он прогнал своего дядю тоже, как неуместного. Но я знал тайну: великий режиссер был путеводной звездой Филиппа, и Филипп думал, что страсть к кино в нем родилась только благодаря дяде. Не желая признавать это, он был вынужден выбрать другой путь. Филипп выбрал телевидение, щупальца которого только начали проникать в жизни индийцев.
Когда мы поселились у него в Васант Кунж, он сказал, что набрасывает черновик сценария большого сериала. После нашей совместной работы он вернулся к себе домой в Бомбей, а затем приехал сюда, чтобы писать. В Бомбее он проработал год в телевизионной продюсерской компании и усвоил лексику окружающих. Он говорил, что телевидение собирается изменить Индию — оно собирается изменить наш образ мыслей, жизни, вкусы в еде и сексе. Филипп уверял, что оно собирается изменить наше общество и политику. Он не сомневался, что придет день, когда сотня телевизионных каналов будет разговаривать с нами весь день.
Филипп сказал, что мы будем лежать на спине и позволим телевидению взять нас.
В миссионерской позиции. Наши ноги будут закинуты за уши. Наши мозги будут у нас между яиц.
Мы не будем слушать ничего, кроме телевидения.
Мы не будем ничего смотреть, кроме телевидения.
Мы будем заниматься этим до самой смерти.
Меня и Физз не интересовало ничего из этого. Мы думали, что все это неправда и дико; мы слушали его скептически, с нетерпением ожидая того момента, когда окажемся в нашей комнате и сможем придавить матрас.
Наше постоянное желание сбежать в свою комнату бесило его.
Каждый вечер он повторял: «Вы, педики, приехали в Дели, чтобы спать или для чего другого?»
Сам Филипп, казалось, жил без всяких правил — в плане сна, одежды или работы. Он носил брюки и рубашку — и толстый кардиган, который доходил до середины бедра, и не снимал их целыми днями. Он спал в них, просыпался в них, выходил на улицу. Если ему не нужно было выходить, Филипп бродил, словно растрепанный медведь, его длинные волосы болтались и беспорядке. Если ему нужно было куда-то идти, он приглаживал водой волосы, выравнивая их влажными пальцами. Затем Филипп рассматривал свой профиль в маленьком грязном зеркале над умывальником в столовой, взбивал волосы, засовывал руки в карманы и уходил, ссутулившись.
Однажды вечером я увидел, как он стоит напротив умывальника, подняв всю свою одежду до шеи ― рубашку, кардиган и майку. Филипп открыл кран, наклонился над умывальником и начал мыть свои подмышки. Он намыливал влажные волосы, затем промывал их водой. Сначала одну подмышку, затем другую. Вода забрызгала все вокруг. Пол, ноги, одежду. Когда он закончил, то распрямился и понюхал подмышки. После этого Филипп пошел в свою комнату, подняв руки, — одежда была собрана под подбородком — толстый мужчина, которого вели на казнь. Он взял грязное полотенце и яростно вытер волосы. Затем он достал из сундука розовую банку с пудрой Кутикура и яростно посыпал под мышками. Пудра разлетелась в разные стороны. На пол, на его ноги, на одежду. Он согнул пару раз руки, как борец перед боем. Затем одним движением Филипп опустил свою одежду — теперь он был готов к выходу. Вероятно, у Филиппа была какая-то любовь всей его жизни, о которой он никому не рассказывал.
Не было случая, когда бы он помылся и поменял свою одежду. Прошло много дней, и однажды вечером мы увидели, как он старательно кипятит кастрюли на мерцающем огне. Он надолго исчез в ванной и вернулся завернутым в полотенце. Новая одежда и гладковыбритая кожа завершили его преображение. Филипп застенчиво улыбался и выглядел смущенным. Мыться — это так буржуазно. По его мнению, это следование правилам брахманов.
