Потом:
– крупным планом круглые глаза Чики с черными, как антрацит, зрачками, полностью сожравшими радужную оболочку. Глаза от запредельного ужаса уже ничего не выражающие;
– окончание ствола с глушителем. И палец, плавно, без рывка нажимающий на курок;
– и пуля, отворяющая лобную кость, которая прыскает белыми сахаристыми осколками. А уж потом начинает набухать красным, пока еще живым, пока еще так нужным Чике;
– голова откидывается назад и чуть вбок.
И все. Чики больше нет. Есть лишь труп, оболочка, медленно оседающая на асфальт под которым находится земля. Земля, которая принимала и не таких ублюдков.
Танцор осматривается. Никого. Все смотрят сериал про ментов. Несчастные, думает Танцор, реальный мир гораздо интересней.
Садится в не так уж и пострадавший «Запорожец»…
Вдруг выскакивает и забирает из кармана трупа мобильник, в котором хранятся номера, могущие оказаться очень полезными.
Снова садится в не так уж и пострадавший «Запорожец», отъезжает. Через два квартала ныряет в метро.
Все такой же собранный, четкий. Все так же располагающий к себе.
Дома долго моется.
Проваливается в сон.
***
Председатель был взбешен! В то время, когда необходимо было либо вывести из игры челябинскую команду, либо объединить с ней усилия и сообща ловить и мочить Танцора и его команду, кто-то грохнул Чику. Чику, единственного, кто поддерживал контакт с челябинцами. И теперь, во-первых, они стали неуправляемы. Деньги-то заплачены намного вперед, и они честно продолжают их отрабатывать.
А во-вторых, этот старый кретин Котляр решил, что его правую руку погубила именно та самая неизвестная банда, которая участвовала в побоище рядом со старым домом Танцора. И вспыхнула война, остановить которую Председатель был не в силах. «У нас свои понятия, своя честь, и вы, Михаил Филиппыч, – говорил тупо Котляр, – в наши дела не суйтесь!»
Война приобрела чудовищные размеры и формы. Челябинцы, потерявшие в первый же день пятерых боевиков, ответили на террор еще более жестоким террором. Теперь они мочили людей Котляра уже отнюдь не за деньги. Их ярость питалась исключительно благородными чувствами: памятью о павших товарищах, оскорбленным самолюбием, жаждой восстановления справедливости.
Каждую неделю скорый поезд «Челябинск – Москва» подвозил в столицу, столь ненавистную в провинции, крепких, прекрасно обученных и экипированных парней. Парней, в которых наконец-то пробудилась гордость жителей русской глубинки. Глубинки, которая кормит и поит, одевает и обувает всю великую Россию. Это была невероятно красивая вспышка национального самосознания. Вспышка, позволяющая надеяться на то, что не все в стране можно продать и купить, растоптать и заменить западным эрзацем.
Про Танцора в пылу жарких боев, естественно, все совершенно забыли. И он узнавал о происходящем исключительно из криминальной хроники: «Очередная перестрелка в Замоскворечье», «Беспредел на Пятницкой», «Трейд-банк расплачивается трупами», «На позицию девушка провожала банкира», «Могильщики работают на износ», «Кто заказывает похоронную музыку?»
Но более всех был доволен происходящим, конечно же, Весельчак. Радостно потирая руки, он наблюдал из своей Марьиной Рощи, как Илларионов в огромных количествах теряет проверенных и надежных людей из службы безопасности и берет на их места кого ни попадя. Был даже момент, когда он подумал о том, чтобы внедрить в Трейд своего агента. Но потом передумал, поскольку конкурирующий банк был обречен.
Не мог он выстоять в новых условиях. И не потому, что гибли проверенные бойцы. Отнюдь нет. Просто Илларионов был человеком недалеким и недальновидным, а это скорректировать было невозможно, даже включив Трейд в список банков, на которые распространяется государственный протекционизм.
Да и жадность, патологическая его жадность делала Трейд подобным гигантской спичке, которая непонятным образом торчала посреди Замоскворечья, готовая в любой момент либо завалиться от дуновения ночного ветерка, либо вспыхнуть под лучами полуденного солнца.
И этот кретин, вместо того, чтобы на условиях партнерства с Петролеумом наваривать капитал на продаже оружия в Африку, вознамерился ограбить своих хозяев и подставить его, Артемия Борисовича Аникеева, – человека, несоизмеримого с этим дебилом по всем параметрам.
Расчет, как понимал Весельчак, был прост, – с точки зрения десятилетнего ребенка. Себе Председатель намеревался забрать все деньги Трейда, а трейдовским авторитетам отсудить деньги Петролеума. И волки, как говорится, сыты, и овцы целы.
Да только не выйдет так. Не выйдет ни при каких обстоятельствах. Что бы ни отчебучил этот Танцор, как бы Председатель безукоризненно ни провернул дельце, однако все это было суета сует и наматывание себе дополнительного срока. Но скорее всего, его ожидала пуля. Трейдовские авторитеты такого не прощают.
Весельчак, как только узнал, что Илларионов заказал на «Интеле» перчатки с его «пальчиками», так сразу же и обезопасил себя. У того же самого хирурга, который вылепил ему новое, располагающее к себе лицо, втайне от всего мира пересадил кожу со спины на ладони рук. Настолько втайне, что пришлось даже убрать и хирурга, и ассистента, и медсестру.
И это была вполне оправданная жестокость, совершенно необходимая в этом враждебном для любого биологического существа мире.
И пусть теперь Председатель делает все, что угодно. Аникеев обезопасил себя на все сто.
Весельчак настолько растрогался от двух нахлынувших на него совершенно противоположных чувств – гордости за себя и жалости к Председателю, который вскоре сам себе подпишет смертный приговор, – что попросил, чтобы Илона сделала ему эвкалиптовый компресс. Поскольку кожа лица после пластической операции требовала особого ухода. Сильные эмоции, перерастающие в мимическую пляску, были для нее губительны.
***
Однако самое большое душевное потрясение в эти дни пережил, несомненно, майор Завьялов.
Хотя он, как положено, и крестил детей, но был материалистом до мозга костей. Не верил даже в христианские чудеса, а уж в каких-то черножопых «едунов, выкапывающих из могил покойников, – и подавно.
Поэтому Завьялов первым делом поехал на Троекуровское кладбище, где в декабре опустили в задубевшую землю гроб с Лешкой Осиновым. Место он запомнил хорошо. И нашел быстро по ряду характерных примет – братская могила, в которой покоились воины-афганцы, памятник пианисту, который клавишей стаю кормил с руки, дубок с тремя стволами…
Где-то здесь должна быть и могилка Осипова… Вот, за той, с высокой оградой. Но нет, там лежит какая-то старушка. Лежит уже давно… Тогда надо пройти вон туда… И там не то.
