Билана, не избалованная помощью Платона в отношении ребенка, словно не замечала его отсутствие, к ней домой приходили люди с собакой, доказывая ей и себе, что погибший Егор Сергеевич, был у порога ее квартиры, но даже собака не шла внутрь квартиры, потому, что там его следов не было. Петр Иванович решил, что убийство произошло на лестничной площадке, тем паче, что двери двух квартир расположены рядом, а супруги на момент убийства жили отдельно. Билану с ребенком перестали тревожить.
Константин Егорович с удовольствием обходил дачу, ему нравилось жить без посторонних людей, он открывал комнаты с гранатовой мебелью, долго смотрел на нее, представляя себя графом. В качестве помощницы по дому, он вернул Полину и убрал повара с охранником. Инна перешла жить к отцу Прохору Степановичу, с ним она не ссорилась, ощущая себя хозяйкой, и отец сильно ее не доставал воспитанием.
Девочка научилась готовить, и все шло, своим чередом.
Глава 15
В антикварном магазине наступило затишье, реализация залежалых товаров шла плохо, без суеты тайной рекламы дела не шли. Шурик Селедкин покинул не процветающее место работы. Аня жила в полусне, возникло ощущение вязкого болота. Иногда ей хотелось поехать в тайгу, но, посмотрев на парк, она поймала себя на мысли, что это не под силу. Так прошел год…
Уныло смотрела в окно Инесса Евгеньевна, она думала о Платоне; люди, после его исчезновения, ее обходили стороной, и такое наказание для нее было очень естественным. Она смотрела не бело-серые кучевые облака в голубом небе, на зеленую, беспробудную листву и ощущала тревожную пустоту в душе, состояние беспокойства постепенно нарастало, она потянулась к коробке с шоколадными конфетами. И в этот момент, в комнату стремительной, знакомой походкой, вошел незнакомый человек. Она вглядывалась в его лицо, узнавая, и боясь ошибиться: перед ней стоял ее Платон! Но какой?! Его лицо покрывала кучерявая ровная бородка, его волосы были подстрижены немногим длиннее бороды, весь он выглядел красавцем!
– Платон, это ты? – спросила дрогнувшим голосом Инесса Евгеньевна.
– Я, мать, я! – басовито ответил сын.
– Что с твоим голосом? Ты стал басить?
– От ветра, от морозов мой голос немного треснул, много пришлось покричать…
– А борода? – тихо проговорила женщина, начинающая верить в счастье.
– Что борода! Посмотри, что я принес! – и он нагнулся над сумкой, потом махнул рукой и поставил ее на стол перед матерью, медленно открывая молнию на сумке.
Инесса Евгеньевна поднялась с кресла, заглянув в сумку, потянулась рукой за дощечкой.
– Сын, что это? – ее голос дрожал, рука подергивалась от волнения, вынимая из сумки бесценный деревянный предмет.
– Садись мама в свое кресло, и послушай меня, разглядывая лесное произведение искусства. Я жил в тайге, один жил, нашел избушку без курьих ножек, крыша, окно, дверь, железная печурка. Три месяца не видел ни одного человека, исхудал, стал молиться о спасении, съел все дары леса, что были поблизости, животных и птиц не убивал, стал обросшим, страшным, немытым. Однажды стало невмоготу, я готов был наложить на себя руки, зрение стало исчезать, я впал в полудрему.
Очнулся, а на меня смотрит ведьма, или баба Яга, та, чью я избушку занял, и говорит она мне скрипучим голосом:
– Здравствуй, касатик, совсем издыхаешь, родимый? Порченный ты человек, а вылечить тебя можно, зло прошло через твою жизнь, виноват ты, да не совсем, вылечу я тебя. Знахарка я, а ты, что подумал? Травы у меня в этом домике, ты их и не трогал, молодец. Да я новых трав насобирала, сейчас сделаю тебе отвар, выпьешь, человеком станешь. Тебя мои травы одурманили, ты и стал спать, и славно, тебе надо было выспаться.
Поставила она меня на ноги, да и повела с собой в деревню, а в той деревни, все дома с заколоченными окнами, одна бабка эта там живет. Откормила она меня картошкой, луком, огурцами. Еда у нее еще та, что сама выращивает, то и ест. Я встал на ноги, стал по деревни ходить, дома смотреть, жильцов давно уж там нет.
В одном доме нашел эти дощечки, бабуле показал. Она всплакнула, вытерла слезы краем платка, который с головы никогда не снимала. Сказала, что жил у них один инвалид с золотыми руками, ходить не мог, все сидел, да мастерил. А любил он на небольших дощечках животных вырезать, да так ловко, что все, как живые!
Дощечек этих я обнаружил штук пятьдесят, просто письмена какие-то! Прожил я у нее еще девять месяцев, она меня не отпускала, лечила и поила травами, а однажды подходит и говорит, что я здоров и могу уехать домой. Я ей ответил, что меня ищут, я зло совершил. А она сказала, что все будет нормально, если я ей свой нож оставлю, и никогда в руки его больше не возьму. Дает мне мой нож, и просит, чтобы я его метнул, а нож выпал из моей руки! Понимаешь, я не могу больше ножи метать! Не могу! Проводила она меня до станции, поезд там две минуты стоит, а перед этим на той станции к парикмахеру сводила, травки свои сушеные сдала скупщику, мне билет купила, одежду, сумку. Я ей только нож и оставил, да дров целую стену наколол, да отремонтировал ее жилье.
– Платон, а дальше, что с тобой будет?
– А ничего, буду жить в твоей новой квартире, а ты уйдешь в старую квартиру, ближе к Билане. К ней я пока не пойду, не могу. У меня есть идея, я нарисую комплект мебели, дощечками этими его обклеим, Прохор Степанович все сделает, вот и модерн! Настоящий модерн!
– Вот за это спасибо, а то от скуки не знаю, что и делать. А, как ту старушку отблагодарить за твое спасение?
– Лучше о ней забыть, мы с ней в расчете. Я у нее отработал свое спасение.
Теперь хочу у Анны Михайловны поработать! У нее смотрю все люди новые и, к лучшему, а Прохор Степанович меня не продаст.
– Ты ведь инженером работал, а теперь, что мебелью будешь заниматься?
– У меня иного выхода нет, старушка сказала, что я должен с деревом работать, а она с травой работает. Так вот.
– Платон, да тебя сейчас никто и не узнает. К Родьке пойдешь?
– Нет, нам лучше не встречаться.
– А Билане о тебе сказать?
– Не надо, хочется увидеть сына, но не сейчас, буду работать в твоей новой квартире, нарисую эскизы новой древней мебели, отдашь их потом Анне или Прохору Степановичу, но обо мне не говори, на всякий случай.
– Так и будешь в квартире сидеть?
– Сидел в избушке, посижу в квартире, мне еще надо немного времени, чтобы в себя прийти.
– А бороду сбреешь?
– Не сейчас.
Платон отдыхал, отмывался, сбрил бороду, смотрел телевизор и совсем забыл о прорисовках. Матери он до машины донес сумку с бесценными дощечками, и домой вернулся, спрятав лицо под кепкой, натянутой чуть не до носа.
