Читаем без скачивания Золотой мальчик - Виктор Меньшов

Соколик тут же ушёл, а я лёг на раскладушку и стал строить планы побега, получалось что-то среднее между "Неуловимыми мстителями" и "Один дома". Но в жизни это не годилось.

Я опять задремал, когда вошёл Блин и вывел меня из комнаты.

— Мы с тобой сейчас поедем звонить, твой папа требует, чтобы ты поговорил с ним, он хочет проверить, жив ли ты. Не вздумай кричать, или звать на помощь, убегать. Пристрелим сразу. Понял? По телефону ни одного лишнего слова, иначе всё испортишь. Никаких ответов ни на какие вопросы. Только как себя чувствуешь, и как с тобой обращаются.

— А как мне сказать?

— Мы тебя обижаем, морим голодом, бьём, держим связанным по рукам и ногам?

— Нет, — честно ответил я.

— Вот так и скажешь, — пожал плечами Блин. — Врать нехорошо.

Он взял со стола пистолет, передёрнул затвором, загоняя патрон в ствол, это он меня немного попугивал. А чего меня было пугать? Я и так боялся до полусмерти. А вот оружия не очень. Я рос около оружия. Дедушка стрелял, отец стрелял, тётка каталась на лыжах и стреляла. Бабушка та вообще меня в тир таскала, когда я ещё, наверное, ходить не научился. А потом дедушка умер, бабушка почему-то с отцом очень поругалась, и сестра отца, моя тётка, тоже почему-то поругалась с отцом. И в тир меня стало водить некому, и тётка и бабушка стали редко приезжать к нам в гости. А если и приезжали, то только тогда, когда дома была одна мама. Они, конечно, не к маме приезжали, а ко мне. Но я потом это понял.

А после что-то случилось и мама тоже поссорилась с бабушкой. И та сказала, что больше её ноги в нашем доме не будет. И перестала к нам ходить. И тётке запретила. Но та всё же изредка приезжала. А вот бабушка нет. Мы несколько раз потом встречались с ней, но только на улице, когда меня мама отпускала с ней погулять.

Блин, прихрамывая ходил вокруг стола и что-то искал. Губа в распахнутой кожаной куртке рассеянно вертел на пальце ключи от машины. Соколик тоже был собран. Он стоял в мешковатых джинсах и немного великоватой ему куртке-кожанке и когда заметил, что я смотрю на него, украдкой улыбнулся мне и подмигнул.

— Ну, ты долго ещё копаться будешь? — подал голос Губа.

— Уже иду, — отозвался Блин, — часы куда-то подевались.

— Хрен с ними, с часами, — нетерпеливо поторопил его Губа. — Пошли.

— Ладно, иду.

И только мы подошли к большим железным дверям на улицу, и Блин полез в карман за ключами, как с другой стороны двери раздался стук

Это было настолько неожиданно, что Блин отпрыгнул, хватаясь за карман и роняя ключи. Губа сразу же побелел, хотел выхватить пистолет, но он у него за что-то зацепился в кармане, Губа рванул сильнее и почти оторвал карман куртки.

Но хотя они все от неожиданности испугались, но отпрыгнули не просто от двери, а по сторонам, не оставаясь напротив дверей, чтобы не попасть под пули, если с той стороны будут стрелять.

Они переглядывались, молча пожимали плечами.

— Это не ты ментам стукнул? — спросил Блин у Соколика.

— А кто тебе сказал, что там менты? — одними губами прошептал Соколик.

Блин сплюнул себе под ноги и промолчал. За дверями тоже молчали. Наконец, там не выдержали и постучали ещё раз.

Блин сделал знак рукой, и Губа метнулся к двери, распластался, расплющился на этой двери, как рыба камбала.

— Может, это слесаря, или ещё кто из обслуги? — спросил Губа тихо.

Блин развёл руками.

Прошло ещё много времени, я даже не знал сколько. Стук с той стороны повторился.

— Надо спросить, кто, — проворчал Блин. — Если, допустим, рабочие ЖЭКовские, они запросто милицию вызовут. Давай, Губа, спроси.

А сам сделал всем знак, и они приготовили оружие, Соколик придвинулся ко мне как можно ближе, и левой рукой затолкал к себе за спину.

— Кто? — односложно спросил Губа.

За дверью замолчали, а потом голос с почти незаметным акцентом ответил:

— Аткрывайте! Пришли неприятности.

Денис Кораблёв, директор банка «Империал»

Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8

Пятница, 27 февраля

20 часов 35 минут

Нет, сегодня решительно не мой день. Это просто ужасно. В восемь должны были позвонить бандиты и дать мне поговорить с сыном, убедиться, что он жив. И вот…

В дверь резко и длинно позвонили. И ещё раз, уже не отпуская кнопку до тех пор, пока двери не открыли. Такое мог позволить себе только один человек, и этим человеком была моя мать.

И она действительно появилась на пороге моего кабинета, решительно отстранив пытавшегося остановить её охранника. Я сделал ему знак, и он с облегчением удалился. Я его понимал.

Поглощённый своими переживаниями, я даже не встал матери навстречу, о чём немедленно пожалел, потому что на меня Ниагарским водопадом хлынул поток обвинений в невоспитанности, хамстве, грубости и чёрствости. О смерти моей жены и о том, что украден бандитами её внук, она узнаёт от других людей.

"Другие люди" в количестве одного человека, моей сестры, молча стояли за её спиной. Пока мать бушевала, я рассматривал её и сестру, прикидывая, сколько мы не виделись толком, и насколько они обе изменились.

Мать была совсем ещё не старая женщина, в этом году она справляла свой юбилей, ей стукнуло пятьдесят. Меня, естественно, не пригласили. Подарок и поздравления пришлось передавать через третьи руки. Мать не разговаривала со мной больше двух лет. С тех самых пор, как я настоял на её принудительном лечении от алкоголизма. И вот этого до сих пор она не могла простить. Хотя я не понимал её. Она же умная и волевая женщина, неужели не понимает, что я спас её?

Наверное, нет, если больше двух лет даже не заходит в наш дом. Сегодня впервые с тех самых пор. И сестру настроила против меня. Та тоже хороша, не могла со мной поговорить, сразу встала на сторону матери. Она, конечно, сначала была не против, но во время самых глубоких запоев матери сестра была на бесконечных сборах, а когда мать вышла из больницы, то нарассказзывала сестре такое! И про меня, и про больницу. Как будто от алкоголя на курортах лечат. Знала бы сестра, сколько мне денег и здоровья стоило устроить мать в эту больницу. Впрочем, шут с ними, я не буду бегать по городу и кричать всем, что я — хороший. В конце концов, я не обещал всем нравиться.

Вот стоит сейчас мать передо мной, высокая, стройная, элегантно и дорого одетая. Интересно, откуда у неё деньги на такие костюмы? У меня она давно не берёт, наотрез отказалась. На вид ей больше тридцати пяти не дашь, вот что современный макияж делает. Видела бы её сестра в период самых страшных запоев.

У неё уже глюки начались, мания. Ей казалось, что за ней гонятся, подглядывают. Увидела в пьяном виде себя в зеркале, не узнала, испугалась, и хотела выпрыгнуть в окно с пятого этажа. Она уже стёкла побила, хорошо, что я в гости приехал, как сердце чувствовало. Вхожу, а мать уже на подоконнике стоит. Я схватил её, тащу в комнату, а она вырывается, бьёт меня, кричит на всю улицу, не узнаёт. Всё лицо мне расцарапала. Тут соседи прибежали, помогли, вызвали «скорую». А она кричит, что я на неё напал и хотел в окно выбросить. Даже соседи на меня косо смотреть начали. Они-то видели, только как я борюсь с матерью у окна. Поди там разбери, втаскиваю я её, или выталкиваю. Хорошо, что «скорая» быстро приехала. Врач, молодой совсем парень, выслушал её бредни, сделал укол, от которого она тут же уснула, и посоветовал немедленно везти в больницу, объяснив соседям и мне, что у моей матери тяжёлый приступ делирия, белой горячки. И она в таком состоянии опасна и для себя, и для окружающих. Я спросил, есть ли другие варианты. Врач узнал, давно ли она пьёт, сильная ли у неё воля и характер. А потом сказал мне:

— Видите ли, если человек с такой волей, какой обладает, по вашим словам, ваша матушка, не может справиться со своей бедой, значит она подсознательно выбрала этот путь саморазрушения, как способ самоубийства.

Я не осуждал её, зная как она любила отца. Его любили все. В отличие от всегда собранной, строгой, волевой и всегда застёгнутой на все пуговицы матери, отец был балагуром и весельчаком, мастером розыгрышей, фантазёром и выдумщиком.

Но одно дело — осуждать, а другое — равнодушно наблюдать, как на глазах у тебя деградирует любимый человек.

Я лично считал, что вернул её к жизни. После больницы мать сумела даже вернуться в большой спорт. Это в её-то годы! Но выступала она по-прежнему блистательно. Рука у матери была железная, и зрение до сих пор стопроцентное. Здоровье в нашей семье у всех было крепкое. Отец умер совершенно неожиданно. Он никогда не болел, никогда ни на что не жаловался, и вдруг инфаркт.

Когда умирает тяжело больной человек, близкие переживают, хотя и были внутренне готовы к этому. А в случае с отцом, который только справил своё пятидесятилетие, купался в проруби и не знал даже, что такое простуда, его внезапная смерть обрушилась на всех страшной трагедией, поскольку была неожиданна. Для меня до сих пор загадка, как отец мог не знать о болезни сердца, когда он, спортсмен, проходил постоянные и всесторонние медицинские обследования?