Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переключиться в режим реальности. Вернулся специфический медицинский запах, прохлада помещения и яркий дневной свет из окон.
– Это вы что делаете?! – зашипела я, отпустила Макса и сбросила с себя руку главврача. – Никогда, ни в коем случае не трясите перцептора во время сеанса! Мой вестибулярный аппарат только что сыграл злую шутку с вашим… пациентом.
Я заставила себя повернуться и посмотреть на Макса. Он лежал в той же позе, только на висках выступили капли пота, а на скулах играли желваки. Оставалось надеяться, что ему не нанесла большого вреда резкая встряска, которую мой мозг интерпретировал как землетрясение и последующую за этим аварию.
– Вы говорили, что никакого сеанса не будет! – Васильев был очень зол.
Я поморщилась. Поругалась с адвокатом, теперь и отношения с главврачом испортила, а ведь он мог бы мне еще помочь по-дружески. И ради чего? Еще большего количества появившихся вопросов о поведении Макса?
– Вы понимаете, что я должен буду сообщить об этом кому следует? – все больше выходил из себя главврач. Его голос, отражаясь от стен, гремел по помещению как иерихонская труба.
Проклятье! Да, я понимала. Но надеялась, что до такого не дойдет. Теперь все плохо. Очень, очень плохо. Что же я натворила? И как теперь разобраться со всем, что наговорил мне Макс?
Я попятилась, рассеянно прижимая к животу сумку. Васильев упер руки в бока и сверлил меня гневным взглядом.
– Скажите лучше ему… – я указала на Макса, – как только проснется… прямо сразу, как откроет глаза…
– Анита, я был о вас лучшего мнения, – покачал головой Васильев.
– Что я приходила… – упрямо продолжила я, – и что был сеанс… обязательно скажите… ему нужен якорь. Он должен знать, что все это неправда.
* * *Забравшись в любимую кофейню в центре города, я просидела там полдня. Просто заказывала один латте за другим, пока не начало казаться, что молочная пенка вот-вот из ушей польется. Ехать домой не хотелось, а в заведении атмосфера была подходящая: монотонное бормотание посетителей, тихий перезвон посуды, ненавязчивая музыка.
Я думала о Максе. Опять. О том, что он мне сказал. Даже во сне умудрился уйти от прямого ответа на вопрос, показав вместо сцены преступления фантазии о свободе. Но зато искренне прожил в них сам. И произнес те слова, взбудоражившие меня до глубины души…
С самого первого взгляда верил в меня? С какой стати? Я никогда не давала ему даже намека на какое-то особое расположение. Ничего нельзя рассказывать? Почему? Ему кто-то угрожает? Шантажирует молчанием? Может, и нападение в камере связано с этим? Сколько неизвестных в уравнении с убийством Соловьева? Сначала казалось, что одно. Но, похоже, следовало искать второе, а то и третье.
Что в ячейке? Где ее искать? Спросить у Дарьи, в каком банке ее брат предпочитал хранить ценные бумаги? Но даже если и узнаю, кто меня пустит в хранилище? С какой стати и на каком основании? Организовать служебную выемку? Но не сделаю ли я только хуже, обнародовав загадочное содержимое?
И самый главный вопрос – что с Максом будет теперь? Мне пришлось бросить его, не убедившись в состоянии здоровья и в том, что он не спутает «ту» жизнь с «этой», не сойдет с ума, поверив, что спит «здесь», а по-настоящему существует «там». Я бы, например, предпочла оказаться на свободе, чем продолжила сидеть в тюрьме. Как и любой человек, пожалуй.
Домой приковыляла только под вечер. Сергей встретил с горящими глазами. Даже не стал спрашивать, где меня черти носили, сразу с порога перешел к делу:
– Маська, нас на передачу «Тихий вечер» пригласили!
Я молча расстегнула куртку, открыла шкаф, потянулась за вешалкой, а он, видимо, ожидал более восторженной реакции, потому что затих, но вскоре оживился с удвоенной силой:
– Телеканал, конечно, не центральный… так, городской, местечковый, ерунда… но все равно ведь приятно, да?
– Угу, – сказала я и принялась разуваться.
– Программа про перцепторов. Что это такое и с чем это едят. Ну и немного о твоем деле, – спохватившись, муж добавил: – Я сразу сказал, что подробностей мы не разглашаем. Ну как, пойдем?
Я выпрямилась и посмотрела на мужа, поражаясь собственному безразличию. Ведь раньше что-то чувствовала к нему, занималась с ним сексом, мечтала о совместном будущем. А теперь даже злиться не хотелось.
– Иди, Сереж.
Муж нахмурился.
– Как это «иди»? А ты?
– Я соглашение о неразглашении подписывала. И по делу, и вообще. Ты тоже подписывал, но только в лаборатории, сколько уже воды утекло… так что иди. Иди-иди, – я чмокнула его в щеку, как целуют чужого ребенка: вскользь, скорее чтобы создать видимость ласки, чем подарить ее по-настоящему.
Сергей повернулся к зеркальной двери шкафа, придирчиво оглядел себя, повернул голову из стороны в сторону, коснулся пальцами висков.
– Подстричься, наверное, надо. Зубы отбелить, – он растянул губы и скорчил гримасу своему отражению. – Одежду, сказали, дадут для эфира, а потом подарят насовсем. Наверное, что-то модное. Подмышками, тоже, наверное, побрить надо. А то перед костюмерами неприлично…
Вот же как. Всю жизнь не брил подмышками, а тут – приспичило.
– Между ног тоже побрей, Сереж. И задницу, – неожиданно вырвалось у меня. – А то неприлично.
– Что?! – муж обернулся с такими круглыми глазами и бледным лицом, что я уже пожалела о порыве.
– Ничего, ничего. Дурацкая шутка. Черный юмор. Прости, не смешно, – с этими словами я ретировалась на кухню.
Весь вечер мы больше не разговаривали.
7
На следующий день меня вызвали в Центр научных технологий, который, по сути, являлся фронт-офисом нашей лаборатории. Попросили явиться с документами. Я сразу поняла, зачем.
Вронская позвонила, когда я как раз была на пути туда.
– По-моему, мы договаривались, что вы не будете действовать за моей спиной, Анита, – ледяным тоном отчеканила она, едва я успела поднести трубку к уху. – А я слышу про незапланированные сеансы.
– Вы хотите, чтобы ваш клиент вышел на свободу? Не мешайте мне работать, – в тон ей огрызнулась я, понимая, что терять уже нечего. – Буду делать то, что посчитаю нужным для результата.
– А вы крепче, чем кажетесь, – вдруг хмыкнула старуха.
– А как вы думаете, почему моя работа стоит так дорого? Слабаков у нас не держат.
– Вы можете остаться без работы. Сторона обвинения пытается опротестовать ваш допуск.
Я беззвучно выругалась, но постаралась подавить панику. К этому все и шло, не так ли? Чему удивляться?
– Вы – адвокат, Марина. Сделайте с этой проблемой что-нибудь.
Вронская рассмеялась хрипловатым сухим презрительным смехом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
