своей профессии не всегда может говорить то, что думает. Меня так и подмывало ответить: «Вздор!» Вместо этого я предложил бром. Миссис Экройд согласилась принимать бром. Первый ход в игре был сделан. Разумеется, я не поверил, что за мной послали из-за шока, вызванного смертью Экройда. Но миссис Экройд абсолютно не способна подойти к делу прямо, не походив вокруг да около. Меня очень интересовало, зачем я ей понадобился.
– А потом – эта сцена... вчера, – продолжала больная и замолчала, ожидая моей реплики.
– Какая сцена?
– Доктор! Неужели вы забыли? Этот ужасный французишка... или он бельгиец? Ну, словом, сыщик. Он был так груб со всеми нами! Это меня совсем потрясло. Сразу после смерти Роджера!
– Весьма сожалею, миссис Экройд.
– Не понимаю, какое он имел право так кричать на нас. Как будто я не знаю, что мой долг – ничего не скрывать! Я сделала для полиции все, что было в моих силах!
– О, конечно. – Я начал понимать, в чем дело.
– Кто может сказать, что я забыла о своем гражданском долге? Инспектор Раглан был вполне удовлетворен. С какой стати этот выскочка-иностранец поднимает такой шум? Не понимаю, для чего Флоре понадобилось вмешивать его в наши дела. И ни слова мне не сказав! Пошла и сделала. Флора слишком самостоятельна. Я знаю жизнь, я ее мать. Она обязана была предварительно посоветоваться со мной. (Я выслушал все это в молчании.) Что у него на уме? Вот что я хочу знать. Он действительно воображает, будто я что-то скрываю? Он... он буквально обвинил меня вчера.
Я пожал плечами.
– Какое это имеет значение? – сказал я. – Раз вы ничего не скрываете, его слова не имеют отношения к вам.
Миссис Экройд, по своему обыкновению, зашла с другой стороны.
– Слуги ужасны, – начала она. – Сплетничают между собой. А потом эти сплетни расходятся дальше, хотя они и необоснованны.
– Слуги сплетничают? – переспросил я. – О чем?
Миссис Экройд бросила на меня такой пронзительный взгляд, что я смутился.
– Я думала, что вам-то уж это известно, доктор. Вы же все время были с мосье Пуаро!
– Совершенно верно.
– Ну, так вы должны все знать. Эта Урсула Борн – ее ведь уволили. И в отместку она готова всем напакостить. Все они скроены на один лад. Раз вы были там, вы знаете точно, что она сказала. Я боюсь, чтобы это не было неверно истолковано. В конце концов, мы же не обязаны пересказывать полиции всякую мелочь? Бывают семейные обстоятельства... не связанные с убийством. Но если эта девушка разозлилась, она могла такого наговорить!
У меня хватило проницательности понять, что за этими излияниями скрывалась подлинная тревога. Пуаро был отчасти прав: из шести сидевших тогда за столом, по крайней мере, миссис Экройд действительно старалась что-то скрыть. От меня зависело узнать – что именно. Я сказал резко:
– На вашем месте, миссис Экройд, я бы рассказал все.
Она вскрикнула:
– О, доктор, как вы можете! Будто... будто я...
– В таком случае, что вас останавливает?
– Ведь я все могу объяснить совершенно просто. – Миссис Экройд достала кружевной платочек и прослезилась. – Я надеялась, доктор, что вы объясните мосье Пуаро – иностранцам порой так трудно понять нас! Никто не знает, что мне приходилось сносить. Мученичество – вот чем была моя жизнь. Я не люблю говорить дурно о мертвых, но что было, то было. Самый ничтожный счет Роджер проверял так, как будто он бедняк, а не богатейший человек в графстве, как сообщил вчера мистер Хаммонд. – Миссис Экройд приложила платочек к глазам.
– Итак, – сказал я ободряюще, – вы говорили о счетах?
– Ах, эти ужасные счета! Некоторые из них мне не хотелось показывать Роджеру – есть вещи, которых мужчины не понимают. Он сказал бы, что это ненужные траты, а счета все накапливались...
Она умоляюще посмотрела на меня, как бы ища сочувствия.
– Обычное свойство счетов, – согласился я.
– Уверяю вас, доктор, – уже другим, сварливым тоном сказала она, – я измучилась, лишилась сна! И ужасное сердцебиение. А потом пришло письмо от одного шотландского джентльмена... вернее, два письма от двух шотландских джентльменов: мистера Брюса МакФерсона и Колина МакДональда. Такое совпадение!
– Не сказал бы, – заметил я сухо.
– Шотландцы, но, подозреваю, с предками-семитами. От десяти фунтов до десяти тысяч и без залога – под простую расписку! Я ответила одному из них, но возникли затруднения...
Она замолчала. Было ясно, что мы приблизились к наиболее скользкому обстоятельству, но я еще не встречал человека, которому столь трудно было бы высказаться напрямик.
– Видите ли, – пробормотала миссис Экройд, – ведь это вопрос ожидаемого наследства, не так ли? И хотя я была уверена, что Роджер обеспечит меня, я не знала этого твердо. Я подумала: если я загляну в копию его завещания, не из вульгарного любопытства, конечно, а чтобы иметь возможность привести в порядок свои дела... – Она искоса посмотрела на меня. Обстоятельство действительно было скользкое, но, к счастью, всегда можно найти слова, которые задрапируют неприкрытую неприглядность факта. – Я могу доверить это только вам, дорогой доктор, – торопливо продолжала миссис Экройд. – Я знаю, вы не истолкуете ложно мои слова и объясните все мосье Пуаро. В пятницу днем... – Она опять умолкла и судорожно глотнула.
– Ну и... – снова подбодрил я ее. – Значит, в пятницу?..
– Никого не было дома... так я думала... Мне надо было зайти в кабинет Роджера... То есть я хочу сказать, что зашла туда не тайком – у меня было дело. А когда я увидела все эти бумаги на столе, меня вдруг словно осенило, и я подумала: а
