Читаем без скачивания От аншлага до «Аншлага» - Евгений Крыжановский

Конечно же, вы спросите, а почему я все время пишу слово «был». Сережа Александров уже не работает в театре?

Те, кто любит «Христофор» и ходит в него постоянно, давно заметили это. На многих представлениях после окончания программы, когда мы раздаем автографы, нас часто спрашивают:

— А где это ваш маленький с усами? Уже не работает? А почему?…

А потому. Буквально через год после выхода первого издания этой книги Сергей Александров уехал на постоянное место жительства… в Израиль. Если бы меня кто-нибудь попросил назвать наиболее вероятную в нашем театре кандидатуру на такой переезд, Александрова я, если бы и упомянул, то, пожалуй, самым последним, даже после себя. Светловолосый, с усами а-ля Мулявин, «шчыры» белорус, ярый националист, вдруг в течение пары месяцев оформил все необходимые документы и расстался с еще недавно так горячо любимой Радзiмай. У нас у всех был самый настоящий шок. Уезжал ведущий артист, на котором держалось пол репертуара… Никто даже не догадывался об этом его решении. Как потом оказалось, его жена Люся давно об этом думала… Почему Александровы решили ехать именно в Израиль? Всех желающих там, как известно, пока не принимают, но Люся нашла среди своих предков евреев, и это дало право ей, а вместе с ней — и всей семье, поселиться на Земле обетованной.

В ОВИРе с Серегой произошел забавный случай. Вместе с ним в комнату чиновницы, принимающей документы, вошли две пожилые еврейки. Как потом оказалось, по фамилиям Филькинштейн и Роберман. По какой-то причине между ними и чиновницей начался спор, перешедший во взаимные оскорбления. Филькинштейн и Роберман обвиняли служащую в антисемитизме, та их, в русофобии и отсутствии каких-то подписей и печатей, доказывающих национальную принадлежность этих женщин.

— Какие печати?! Я чистокровная Филькинштейн, а я чистокровная Роберман, что вы от нас еще хотите?

— Доказательств, что вы еврейки!..

Бюрократический конфликт плавно переходит в международный, крики и оскорбления уже закладывают уши… и в это время чиновница замечает Серегу.

— Ваша фамилия, — кричит она.

— Александров Сергей Георгиевич.

— Еврей?

— Еще какой!

И чиновница, не глядя в Серегины бумаги, где не было и половины положенных штампов и подписей, назло Филькинштейн и Роберман, ставит ему главную для всех советских евреев печать «Выезд разрешается»…

Судя по первому письму, которое мы от него получили, они были в восторге от того, как их приняли. Вот некоторые выдержки из этого письма:

«Шалом, хаверим товим!» — что в переводе означает: «Гамарджоба, генацвале!» А если это уже забыли: «Мир вам, дорогие друзья!»

Во первых строках своего письма хочу рассказать вам о том, как я расставался с одной известной вам «мусульманской» (по мировой геральдике зеленая полоса на флаге означает приверженность исламу) республикой. Жена, обе дочери и собака улетели, а я остался и, как собака, занялся «соуминам», то есть «соуваннем па Минску», чтобы добавить в паспорт еще две печати, которые мне забыли поставить в ОВИРе и из-за которых наши доблестные пограничники меня развернули и не захотели пускать в самолет…

…Ладно, дело прошлое, поставил я эти печати и через два дня тоже улетел. Провожали меня так долго и обильно (жены под боком не было), что я даже не помню, как попал в такси, а из него — в самолет. Проснулся только в аэропорту Бен-Гурион. Почти как Мягков в «Иронии судьбы», правда, не зимой и без веника. В Тель-Авиве меня опять затолкали в такси, уже бесплатное, и отвезли к супружнице. Вот так, в 5 утра, я ввалился к Люське весь в свитере и пиджаке, с 12 тысячами белорусских рублей россыпью (наверно, сдача какая-то) и до безобразия протрезвевший. Было 30° тепла, дул «хамсин» (это ветер такой горячий из пустыни), и начиналось пекло…

…Домик мы сняли для начала небольшой, из трех комнат с мебелью, во дворе у нас 4 пальмы, розы, сливы и курятник с настоящими живыми курами. Город, в котором мы поселились, называется Ашкелон, он мне как-то сразу понравился. Белые дома, широкие улицы, школы и детские сады — куда ни плюнь. Рядом море, пальмы и бесконечные песчаные пляжи. Чтобы было совсем похоже на Рио-де-Жанейро, я решил купить себе белые штаны…

…Конечно, страну я пока воспринимаю, как турист, чисто эмоционально, еще нигде не учился и не работал. Денег, которые нам выдают, хватает на все и даже еще остается. Но так будет только первые полгода, потом придется устраиваться на работу. Неквалифицированной работы — пруд пруди, можно хоть сегодня начинать, а чтобы подтвердить диплом и устроиться по специальности, нужно обязательно выучить язык. Без него здесь никуда — это главная проблема для всех приезжих…

…Жратвы здесь навалом, она очень качественная и дешевая. А еще дешевле — водка, но ее почему-то не пьют. Может, из-за жары — сдохнуть можно. И матом не ругается никто, за 21 день ни разу не слышал. С непривычки даже как-то неуютно себя из-за этого чувствуешь.

… Театра в нашем городе еще нет, но строится огромный культурный центр, наподобие «саркофага» на Октябрьской площади. Приезжие артисты выступают во Дворцах культуры (их два), при мне уже были МХАТ Ефремова, Театр на Таганке и Задорнов. Ожидаются театр им. Маяковского, Гребенщиков с «Аквариумом» и, кажется, Виктюк. По телевизору смотрим ОРТ и РТР. БТ нет, но мы его и в Минске не смотрели…

В местные проблемы я пока не очень вник, больше интересуюсь вашими. Об остальном в следующих письмах.

Всегда ваш — Сергей Александров из «Христофора».

Это было его первое и последнее письмо в «Христофор». Потом мы окольными путями узнали, что он в Израиле копал траншеи, таскал кирпичи и строгал доски. Позже кто-то рассказал, что Серега устроился в какой-то аэропорт таможенником и очень рад этому, так как это государственная должность и ему будет обеспечена приличная пенсия. Правда, на работу ему надо было ездить почти через всю страну, а это несколько часов на автобусе в одну сторону и столько же в другую.

А еще через некоторое время в «Христофор» пришел человек и сообщил страшную весть — Сережа Александров умер. Оказалось, что через год с Люсей они развелись, и он жил один. Что и как получилось, никто не знает, просто Люся как-то решила его навестить, постирать ему что-нибудь, пришла (ключ у нее был), а Серега лежит в своей комнате (как потом выяснилось дня три) уже мертвый…

Вот такие пироги…

Рассказывают, в Большом театре один солист, обладающий от природы большим басом, но имевший серьезные проблемы с музыкальным слухом, никак не мог справиться с песней Варлаама в опере Мусоргского «Борис Годунов». Там между строчками текста звучит семь четвертей оркестровой музыки, буквально так: «Как во городе было во Казани!» (раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь! — играет оркестр), «Грозный царь пировал да веселился!» (оркестр вновь: раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь!), «Он татарей бил нещадно…» ну и так далее. Вот в эти семь четвертей и не мог попасть этот несчастный бас: то раньше начнет, то позже. Дирижер пригрозил: еще раз — и выгонит из спектакля.

Бас побежал к концертмейстеру: помоги, говорит, придумай что-нибудь! Тот поморщился: «Сто раз уже репетировали, какой же ты мудила! Ну ладно, давай так сделаем. Тебе надо про себя пропевать какую-нибудь фразу, которая бы точно укладывалась в эти семь четвертей. Ну, вот хоть эту: «Ка-кой-же-я — му-ди-ла!»».

Стали пробовать: «Как во городе было во Казани! (ка-кой-же-я — му-ди-ла!) Грозный царь пировал да веселился! (ка-кой-же-я — му-ди-ла!) Он татарей…» Классно получилось! Раз десять пропели, и бас, гордый и во всеоружии, отправился на спектакль. Дошел до злополучного номера. Спел первую строчку, пропел про себя неприличную фразу, уверенно начал: «Грозный царь…» — дирижер с бешеными глазами показывает палец: мол, опять вступил на одну четверть раньше. Со следующей фразой тоже самое. Словом, совсем облажался: кончил петь — оркестр еще играет… Уйдя со сцены, с криком: «Убью!» бросился искать концертмейстера. Тот только руками развел: «Ну, ведь десять раз репетировали! Ну, давай еще раз: как ты пел?» «Как во городе было во Казани, — стал загибать пальцы бас, — ка-кой-же-я — му-дак!..»

Шура Вергунов

В один из дней середины сентября 1973 года я сидел в своей комнате общежития, расположенного прямо возле театрального института. Шел сильный дождь, из-за окна доносился равномерный нудный шорох капель да шум проезжавших по улице автомобилей. К этим звукам я уже привык, поэтому спокойно читал книгу, не обращая на них внимания. Вдруг я услышал удивленные выкрики, необычные для такой погоды громкие разговоры и смех.

Высунувшись в форточку, я увидел, что вызвало столь бурную реакцию у толпы, стоявшей на автобусной остановке. По улице шел молодой человек с зонтиком, края которого были не опущены вниз, как обычно, а подняты вверх, образуя воронку, быстро наполнявшуюся водой. Молодой человек с невозмутимым видом выливал воду в сторону, опять поднимал зонтик и продолжал движение. Думаю, не следует объяснять, что он был совершенно мокрый, так как зонтик его в таком виде просто не в состоянии был выполнять свои защитные функции. Таинственный незнакомец открыл дверь нашего общежития и вошел в него. Я, выскочив из комнаты, побежал ему навстречу. Так я впервые встретился с Шурой Вергуновым. Как выяснилось, он в том году поступил в институт на наше актерское отделение, то есть был на курс меня моложе.