Читаем без скачивания Ключи к полуночи - Дин Кунц

— Мне не нравится, когда мне угрожают.

— Вы так чувствительны, Марлоу? Не в моих силах вынести подобную угрозу. Вы это знаете. И вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не бросаю слов на ветер. И я просто говорю вам, что другие решат сделать с вами.

— Да? И кто же спустит курок? — скептически спросил Марлоу.

Каррерас вздохнул и выдал имя однозначно могущественного и безжалостного человека.

Это произвело желаемый эффект. Марлоу поколебался, а затем сказал:

— Он? Вы серьезно?

— Совершенно.

— Нет. Вы, должно быть, блефуете.

— Чтобы доказать вам, что не блефую, — сказал Каррерас, — я устроил так, что вы получите от него известие.

— Когда?

— В течение двадцати четырех часов.

Марлоу не оставалось ничего как поверить.

— Но, ради Бога, Игнасио, зачем этому человеку, с его положением в обществе, быть так сильно заинтересованным в таком незначительном деле, как это?

— Если бы вы побольше думали и поменьше болтали, то поняли бы зачем.

— Потому что это не такое уж незначительное дело?

— Видимо так. Мой дорогой Марлоу, скорее всего, это самое важное дело, в которое вы или я были когда-либо вовлечены.

— Но чем эта женщина отличается от других?

— Я не могу вам этого сказать.

— Можете, но не скажете.

— Да.

Каррерас встал, держа трубку в руке, желая окончить разговор и вернуться к своим упражнениям.

— Я никогда не видел ее, — сказал Марлоу. — Она может появиться у меня на пороге в любой момент, а я даже не узнаю ее. Как она выглядит?

— А вам и не надо знать. Если возникнет необходимость, вам покажут фотографию.

Минуту назад Марлоу чувствовал свое превосходство перед Каррерасом и всем, к чему Каррерас был причастен. Теперь он был обеспокоен, что его переведут на второстепенную роль. Для такого человека, как Марлоу, чувствующего себя рожденным для административной работы и специальных привилегий, продвижение было самым важным, единственной альтернативой неудаче, потому что он знал, если упустит момент, если только один раз поскользнется на иерархической лестнице, ему будет в тысячу раз труднее продолжать восхождение и он никогда не будет удовлетворен тем местом, которое занимает. Каррерас услышал в голосе своего собеседника растущее беспокойство и заботу о своем благополучии, и это позабавило его.

Марлоу сказал:

— Все-таки не мешало бы иметь описание этой женщины. По-моему, вы очень преувеличиваете необходимость конспирации. В конце концов, я на вашей стороне.

— Пока никакого описания, — просто сказал Каррерас.

— Как ее зовут?

— Джоанна Ранд.

— Я имею в виду ее настоящее имя.

— Вы же знаете, что вам не стоит даже спрашивать об этом, — сказал Каррерас и повесил трубку.

Порыв сильного ветра внезапно налетел и ударил в окно. Каррерасу показалось, что он увидел несколько снежинок. Начиналась метель.

Глава 33

"Помогите!"

Утром, в начале седьмого, Алекс проснулся после четырехчасового сна. Сначала он подумал, что проснулся сам: он редко спал дольше четырех или пяти часов. Затем он услышал Джоанну, находившуюся в соседней комнате, и понял, что это ее крики разбудили его.

"Помогите мне!"

Алекс отбросил одеяло и вскочил с постели.

"Ну же, ради Бога, помогите мне!"

Алекс схватил пистолет, лежавший на тумбочке. Это был снабженный глушителем семимиллиметровый автоматический, который он отобрал у человека в проходном дворе две ночи назад.

Ворвавшись в комнату Джоанны и включив свет, он увидел ее, сидящей на кровати. Она тяжело дышала, недоуменно щурясь на свет.

Алекс подошел к полуоткрытой дверце шкафа, рывком открыл ее и заглянул внутрь. Никого.

Он направился к окнам посмотреть, не воспользовался ли ими кто-нибудь, чтобы таким образом покинуть комнату.

— Это был всего лишь тот кошмар, — тихо произнесла Джоанна.

Алекс остановился и повернулся к ней:

— Человек с механической рукой?

— Да.

Алекс подошел к ней и сел на край кровати.

— Не хочешь рассказать мне?

— Я уже рассказывала, — прошептала Джоанна, — каждый раз одно и то же.

Ее лицо было бледным, рот вялым и безвольным со сна, ее золотистые волосы слегка влажны от испарины, но она была красива.

На ней была одета желтая шелковая пижама, обещающе обрисовывающая ее груди, отчего у него пересохло во рту. Он внезапно осознал, что на нем одеты только пижамные брюки, и она коснулась его широкой груди, сначала одной рукой, самыми кончиками пальцев, затем обеими руками. Не зная, как это случилось, в следующую минуту он отложил пистолет, и они заключили друг друга в объятия. Ее пальцы рисовали узоры на его голой спине, ее рот коснулся его, язык проскользнул между его губами. Лижущий. Сладкий. Быстрый. Жаркий. Их рты как бы сплавились вместе. Его руки поползли вниз по ее спине, затем вернулись к ее грудям, полным, тяжелым и так чудно возбужденным. Ощупью он нашел пуговицы и, несмотря на дрожь, охватившую его, расстегнул их, и коснулся ее, и страстно застонал в то же мгновение, что и она. Затем он сгреб ее груди и нажал большими пальцами на затвердевшие соски. Алекс почувствовал больше, чем желание, больше, чем похоть, больше, чем страсть, почувствовал все это плюс что-то новое, и вдруг он резко понял, что думает — люблю, люблю, я люблю ее. И тут он вспомнил своих родителей (их заверения в любви, которые быстро и неизбежно сменялись криками, руганью, рукоприкладством, болью) и, вспомнив все это, он почувствовал себя напряженным: качество их поцелуев изменилось, изменилось настроение, и Джоанна тоже это почувствовала, настолько, что они отпрянули друг от друга.

— Алекс?

— Я смущен.

— Разве ты не хочешь меня?

— О, да.

— Так чем же ты смущен?

— Тем, что мы можем быть вместе.

— Разве я не дала тебе это ясно понять?

— Я имею в виду более длительный срок.

— Это не на одну ночь.

— Я знаю. Это я и имею в виду.

Она поднесла руку к его лицу.

— Пусть будущее само о себе позаботится.

— Я не могу, Джоанна. Я должен знать.

— Что?

— Что ты ожидаешь?

— От тебя?

— Я имею в виду... что ты думаешь о том, что у нас может быть.

— Все. Если ты захочешь.

— Я не хочу разочаровать тебя.

— Ты не разочаруешь меня, дорогой.

— Разочарую.

— Нет, нет.

— Разочарую.

Она улыбнулась.

— Ты хочешь сказать, что определенно настроен разочаровать меня?

— Джоанна, я не шучу.

— Я понимаю. Но почему?

— Ты не знаешь меня.

— Я знаю достаточно. — Я нравственный калека.

Алекс сам удивился, что сказал это. Позволил себе сказать. Верил ли он все еще в это? Права ли Марико?

— Мне кажется, что весь направлен на меня, — сказала Джоанна.

— Я никогда не говорил: "Я люблю тебя".

— Но я догадалась.

— Я хочу сказать, что я никому никогда не говорил эти слова.

— Хорошо. Тогда я буду первая.

— Но...

— Что но?

— Я не уверен, что смогу сказать их тебе. Вот в чем дело.

— Понимаю, — произнесла Джоанна.

— Нет. Ты не понимаешь, Джоанна. К тебе я испытываю большее чувство, чем когда-либо чувствовал к кому бы то ни было, но, однако...

Он рассказал ей о своих родителях. Ей он открыл даже больше, чем предполагал, что может открыть другому человеку. Почти час он говорил, не переставая, вытаскивая на свет как близкие, так и давно забытые детали своего кошмарного детства. Он вспоминал, как его отец и мать мучили его. Синяки. Разбитые губы. Подбитые глаза. Выбитые зубы. Сломанные кости. Порезы. Все с руганью, криками. Оскорбления, жестокие истязания. Однажды его ошпарили кастрюлей кипятка, до сих пор у него между лопатками остался след от этого ожога. Он вспоминал те разы, когда на день, два, три его запирали в тесном чуланчике. Вначале его голос был переполнен ненавистью, но постепенно она заметалась печалью. И хотя он никогда не позволял себе расслабиться, этой ночью он плакал, плакал около Джоанны. Вся копоть, накопившаяся в нем, эта отрицательная память, как раковая мерзость, изливалась из него подобно тому, как на исповеди грех выходит из кающегося. Когда он, наконец, остановился, иссякнув, Алекс почувствовал себя чище и свободнее, чем когда-либо в жизни.

Она поцеловала его в глаза.

— Извини, — сказал он.

— За что?

— Я никогда не плачу.

— Это часть твоей беды.

— Я не хочу доставлять своему окружению радость видеть меня плачущим, поэтому я научился держать все внутри себя.

Она целовала его лоб, нос, щеки.

— И это мужчина, которому ты доверилась, чтобы он помог открыть правду о тебе, — произнес Алекс, покачивая головой. — Ты все еще доверяешь ему?

— Больше всех на свете. Сейчас он выглядит человеком.