традиции, призраки и фантомы всякого рода суеверий.
Теория и практика цивилизаторской миссии имеют свою историю. Она началась в конце XVIII века, вскоре после того, как термин "цивилизация" стал центральной категорией, используемой европейскими обществами для самоописания, прежде всего во Франции и Великобритании. Престиж европейской цивилизации достиг своего пика за пределами Европы в середине XIX века, после чего акцент на цивилизаторской миссии стал восприниматься как все более лицемерный в десятилетия около 1900 года, в связи с массированным применением силы для достижения империалистических целей. Первая мировая война сильно пошатнула ореол белого человека, но отнюдь не похоронила его цивилизаторский порыв. После 1918 года все колониальные державы рано или поздно перешли к "развивающему" стилю и риторике колониального правления, более соответствующим времени. Это нашло свое продолжение в постколониальной политике, проводимой национальными правительствами и международными организациями после обретения суверенитета.
В трансформационный период около 1800 г. цивилизаторские миссии стали осуществляться с размахом. Этому способствовали два события в истории идей: (а) уверенность мыслителей позднего Просвещения в педагогике, то есть в том, что истины, признанные таковыми, нужно только усвоить и применить; (б) формулирование универсальных моделей прогресса, в которых человечество проходило различные стадии от скромного зарождения до полного расцвета гражданского общества, основанного на законности и трудолюбии. Теперь открывались различные варианты. Те, кто верил в автоматическую работу эволюционного процесса, были менее склонны к активному вмешательству, чем те, кто испытывал желание бороться с варварством в мире.
В XIX веке "цивилизационная" концепция была применена и ближе к дому. Влиятельные интеллектуалы, такие как будущий президент Аргентины Доминго Фаустино Сармьенто, в своей новаторской работе "Факундо: Civilización y barbarie" (1845) - построили целые национальные истории на противопоставлении цивилизации и варварства. Внутренние периферии как старых, так и новых национальных государств рассматривались как культурно отдаленные районы, оставшиеся от более ранних стадий развития. Так, остатки архаичных клановых структур в Шотландском нагорье превратились в фольклор для туристов с Юга, а регион, открытый в 1770-х годах как своеобразная Африка Севера, стал музеем социальной истории под открытым небом в эпоху выставки в Хрустальном дворце (1851 г.). Более суровым и менее снисходительным, чем английский взгляд на Север, было отношение северных итальянцев к Сардинии, Сицилии или Меццоджорно. Чем больше национальное объединение приводило к разочарованию из-за трудностей интеграции периферийных регионов, тем больше язык Севера становился похож на расистскую риторику в отношении Африки. Низшие слои населения в крупных промышленных городах также представлялись чуждыми племенами, которым государство и рынок, частная благотворительность и религиозное убеждение должны были привить минимум цивилизованного, то есть буржуазного поведения.
Национальные варианты: Баварский, французский, британский
Цивилизационные миссии имели и национальные особенности. До 1884 г. у немцев не было заморской колониальной империи, в которой они могли бы вести "культурную работу" (так это называлось в те времена). Немецкая идея образования в классический и романтический периоды представляла собой программу самосовершенствования личности, не лишенную сильной доли политического утопизма. За неимением варваров во плоти цивилизационный процесс рефлексивно обращался внутрь на индивидуальном уровне. Но как только немцы получили возможность принять участие в грандиозном цивилизационном проекте, они сделали это с особым удовольствием. В 1832 г. великие державы передали только что основанную Грецию под опеку Баварии: она получила баварского принца в качестве короля, баварскую бюрократию и баварскую идеологию "возвышающих" реформ. Однако в этом было противоречие: каждый немецкий школьник мечтал о возрождении классической Эллады после окончания турецкого "деспотизма", но казалось, что реально живущие там греки совершенно бесполезны для решения этой возвышенной задачи.
Баварский регентский совет впоследствии вышел из игры, а греки в конце концов сместили своего нелюбимого короля Оттона и отправили его в изгнание во Франконию. Ирония истории заключается в том, что вскоре после этого они придумали свой вариант цивилизаторской миссии - "большую идею" (megali idea), которую они направили против турок с целью отвоевать у них как можно больше древних эллинских и византийских земель. В 1919 г. они потерпели сокрушительное поражение, когда, подстегиваемые Великобританией и собственной завышенной оценкой своих сил, совершили ошибку, напав на турецкую армию. Крах греческих экспансионистских амбиций после Первой мировой войны стал одним из самых впечатляющих поражений цивилизаторской миссии.
Ранее проект Наполеона по распространению цивилизации на лошадях, начавшийся с ранних кампаний в Италии и Египте, которые пропаганда преподносила как одно великое освобождение, имел неоднозначные результаты. В Египте, как и позднее в Испании и на французских Карибах, миссия закончилась неудачей. Рабы, уже освобожденные в Вест-Индии, вновь оказались в рабстве 1802. С другой стороны, французский режим в Рейнской конфедерации в целом оказал цивилизующее и модернизирующее воздействие; он ввел французские законы и институты буржуазного толка и отбросил отжившие свой век традиции. Косвенное французское влияние в том же направлении действовало в Пруссии и, в меньшей степени, в Османской империи. Французский цивилизационный стиль был самобытен. На оккупированных территориях Европы, особенно там, где народные традиции формировались под влиянием католицизма, французские офицеры и чиновники вели себя крайне высокомерно и снисходительно по отношению к местному населению, которое они считали отсталым. Оккупационные режимы отличались высокой эффективностью и рациональностью, но в то же время были абсолютно дистанцированными. Так, например, в Италии французским властям редко удавалось установить какие-либо связи с коренным населением, выходящие за рамки узкого круга доверенных коллаборационистов.
Наполеоновская Франция стала первым образцом авторитарного цивилизационного государства в Европе. Государство стало инструментом планомерной трансформации элементов старого режима как внутри страны, так и за ее пределами. Целью реформаторов уже не было, как в раннее Новое время (во всяком случае, до энергичных инициатив Иосифа II в габсбургских землях), устранение отдельных недовольств, а создание совершенно нового порядка. Эта технократическая перестройка общества сверху в разных формах проявлялась и в колониальном мире. Например, лорд Кромер, сосредоточивший в своих руках практически всю власть после британской оккупации Египта в 1882 г., своим пристрастием к холодному административному рационализму напоминал наполеоновскую фигуру, но с той разницей, что идея "освобождения" коренного населения никогда не приходила ему в голову. Если в 1798 г. Бонапарт хотел нести факел Просвещения в Египет, то после 1882 г. единственной целью лорда Кромера было обеспечить спокойствие (и финансовую стабильность) на главном мосту между Азией и Африкой - усовершенствованное применение методов, использовавшихся для управления Индией после мятежа. Оторванная от массы египетского населения, "цивилизаторская" работа служила лишь интересам оккупационной власти и не претендовала на преобразование общества. В то же время следует отметить, что и в последующей колониальной политике Франции не было ничего наполеоновского. Максимум, на западе Африки
