Вопрос: На пороге смерти, ты продолжаешь упорствовать в своих заблуждениях. Неужели даже теперь, когда перед тобой открываются врата Пекла, в тебе, нечестивец, не проснулось смирение и раскаянье? Неужели перед лицом служителей Господа, вершащих праведный суд, в твою чёрную душу не проник свет истины?!
Ответ: Никто не вправе судить меня за то, что я пытался понять сущность бытия и пользовался силами, которые открыл в себе и вовне себя. Если бы Господь желал уберечь нас от прикосновения к Тайным Знаниям, Он сделал бы это без труда. В Его власти сделать так, чтобы Силы были недоступны никому из смертных. Испытание, которое Он нам ниспослал, состоит не в том, прикоснёмся ли мы к открывшимся нам Силам, а в том, зачем и ради чего мы будем их использовать.
Монсеньор, приведённые мной ответы этого негодяя, за чью погибшую душу я как истинный пастырь собираюсь молиться, истово и неустанно, показывают, насколько глубоко в сознание варваров проникла скверна и какие нечеловеческие усилия, какое подвижничество и какая самоотверженность требуются здесь от каждого из нас. Но все наши усилия будут тщетны, если Святой Престол не увеличит втрое жалованье местным священникам, не выделит необходимые средства на возведение храмов и открытие новых приходов, а также на содержание нескольких вооружённых отрядов Слуг Господа. Война приближается к победному концу, а значит, скоро у славных воинов цезаря Конста останется лишь жалованье по нормам мирного времени, а военной добычи не будет совсем. Здешний прокуратор обещал нам помощь и поддержку, но Вам, монсеньор, не хуже меня известно, что Тит Гальба отличается крайней скупостью, если дело не касается помпезных зрелищ, блуда и обжорства. Уверяю Вас, опасность, исходящая от местных магов, которых ещё не настигла десница Священного Дознания, может угрожать не только окраинам империи, она может докатиться и до самого Вечного Города, поскольку искушения не знают границ, а человек слаб.
Преданный Вам, Квинт Ливий, легат Святейшего Престола в провинции Галлия. Лета 1622-го от основания Вечного Города месяца Бесподобного Октавия числа 23-го
Глава 5
Судьба так и норовит завести нас туда, куда мы сами ни за что не догадались бы свернуть.
Джон Пери, карточный шулер. Из последнего слова на суде в Камелоте 1 апреля 2777 года от основания Ромы, где он был приговорён к пожизненному заключению.
18 ноября, 21 ч. 40 мин. Исправительное учреждение строгого режима близ посёлка Гремиха
– Пошла! – Охранник толкнул её в спину прикладом, захлопнул дверь барака, и снаружи донёсся надрывный скрежет засова.
Теперь она была почти рада, что наконец-то кончилась эта асфальтовая дорожка, покрытая густой паутиной трещин, освещённая редкими синеватыми фонарями, запутавшимися в обрубках голых ветвей лип, торчащих по обочинам стройными рядами. Ей стало немного спокойнее на душе, оттого что она оказалось здесь, где нет пронизывающего ледяного ветра, откуда не видно, как холодные лучи прожекторов, пробиваясь сквозь мелкую снежную крупу, медленно ощупывают каждый аршин пространства между бараками и проволочным ограждением.
За одно мгновение жизнь вывернулась наизнанку. Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет… Нет, конечно не следовало рассчитывать, что мордобой на лестнице просто сойдёт с рук. И всё равно в той поспешности, с которой последовала расправа, не угадывалось ни капли здравого смысла. Множественные телесные повреждения средней тяжести – от двух до пятнадцати лет в исправительных лагерях общего режима, смотря кто кого и насколько изувечил. Судебная коллегия как будто с нетерпением ждала, когда же она, Лейла Кунь, спецагент 817/67, сорвётся и выдаст этому негодяю всё, что он заслужил. Ни судья, ни заседатели вовсе не выглядели сонными, хотя скоротечный процесс состоялся среди ночи, как будто не было никакой возможности подождать до утра. В зале, кроме судьи, заседателей, пострадавшего, который, к тому же был единственным свидетелем, приставленных к нему двух санитаров и трёх конвойных, присутствовал ещё какой-то сухопарый майор от Тайной Канцелярии. На него, похоже, всё происходящее произвело наиболее глубокое впечатление. Он сидел на стуле, приставленном к стене, был бледен, а по впалым щекам гуляли желваки. Казалось, он вот-вот выхватит пистолет, пальнёт в потолок и прикажет всем убираться. Нет, не достал, не выстрелил, не приказал. А мы, говорит, связывали с вами такие надежды… Следствие длилось не больше часа, а разбирательство – и того меньше. Понятно – воин, чуждый дисциплине, – лишь помеха в бою, слабое звено обороны, тупой клинок, прогнивший парус. Но почему сразу сюда? Почему суд длился считанные минуты, как будто за дверью выстроилась бесконечная очередь ожидающих приговора? Скотину Маркела заставили дать показания, едва приведя его в сознание. Яна так и пропала. Скорее всего, она тоже где-то здесь, в одном из этих жутких бараков.
Лейла сделала нетвёрдый шаг по узкому проходу между рядами двухэтажных грубо сколоченных нар, освещённых одинокой тусклой лампочкой, свисающей с потолка на плетёном проводе, и споткнулась о какой-то тюк. На связке тряпья, пахнущего нафталином и схваченного тонкой бечёвкой, висела бирка из серого картона, на которой чёрным фломастером было начертано: «Лейла Кунь, ЗК № 103». Значит, уже и номер присвоили…
Переодеться действительно не помешало бы. Едва ли здесь уместно длинное вечернее платье с глубоким разрезом, усеянное радужными блёстками. А туфли на каблуках вообще никуда не годятся, тем более, один каблук отвалился ещё перед входом в караульное помещение. Тогда ей ещё казалось, что всё происходящее – чья-то глупая нелепая шутка и вскоре можно будет вернуться в свою тихую уютную комнату, лечь на кровать и уткнуть глаза в какую-нибудь книжку из тех, что выстроились на единственной полке, сиротливо висящей на голой стене.
Может быть, завтра всё кончится? Придёт кто-нибудь из наставников и скажет, что вся эта нелепая история – лишь очередной тест на пригодность к выполнению новой миссии. И неважно, выдержала она его или нет… Главное – вернуться к привычной жизни, пусть временами хлопотной и небезопасной, но всё-таки настоящей, значимой, полезной для общества. Служить Великой Родине, отдавать ей без остатка своё время, свои силы и свою любовь – что может быть прекраснее…
– Эй, подружка, курева нет? – Обрюзгшее лицо, окружённое спутавшимися седыми космами, свесилось с верхнего этажа нар.
– Нет.
– Ну, и хрен с тобой. – Лицо исчезло, и вместо него вниз свесился уголок серого засаленного одеяла.
Так… Компания, похоже, здесь подобралась нескучная. Правда, народу не слишком много – не больше четверти мест заняты полосатыми матрацами, на которых лежали завёрнутые в одеяла кульки человеческих тел. Кто-то посапывает, кто-то ворочается, а из дальнего угла доносится прерывистый старушечий храп.
Лейла двинулась вперёд по проходу, волоча за бечеву свой тюк, казённую одежду, которой обеспечила её Великая Родина на ближайшие три года. Суд был скор, но гуманен, а одна из троих присяжных даже намекнула, что пострадавший может и отозвать заявление, и тогда свобода придёт уже через год. Только зачем ему это надо… Маркел, скорее всего, просто счастлив, что так ловко её подставил. Он даже не надеялся на такую удачу, а телесные повреждения скоро заживут. Что ж – сама виновата. Нечего было срываться. Теперь, конечно, поздно локти кусать.
Родина слышит, Родина знает… Главное – в любой ситуации не предаваться отчаянью и не терять надежду на лучшее. Может быть, здесь не так уж и плохо. Может быть, всё это необходимо для приобретения бесценного опыта. Может быть всё что угодно…
– Эй, новенькая, сюда давай, тут тепло. – Возле железной печурки на грубо сколоченной табуретке сидит сгорбленная фигура, и пока видно лишь тёмный силуэт на фоне отсветов пламени, гуляющих по бревенчатой стене, покрытой лоскутами обваливающейся штукатурки. Человек… Женщина… Похоже – не старая… Зовёт к огню. Предлагает согреться. Лучшего никто здесь и не смог бы предложить. Платье, кажется, примёрзло к телу… – Ну, чего стала, как столб! Шевелись.
