Вы ведь на своей шкуре почувствовали, что такое капитализм в самом антигуманном его проявлении, и до вас постепенно дойдет, что нашему, социалистическому, пути развития — альтернативы просто нет. Только не надо путать военный социализм и то, что мы в ближайшем будущем начнем строить. Я думаю, лет через семь-восемь мы вернемся к этому разговору, и я с удовольствием послушаю ваше изменившееся или… или не изменившееся мнение.
Так что после того разговора все эти намеки, озвученные главным пропагандистом, мне по барабану. У меня, считай, карт-бланш от самодержца, поэтому хоть как-то менять свое отношение к зажравшимся аппаратчикам я начну только тогда, когда они сами начнут меняться.
Хотя… вот этот идеолог, похоже, вполне нормальный мужик. С тараканами, конечно, все поймать меня пытается, но это нормально. В нашем деле по-другому не выжить, какой бы ты замечательный ни был. Да и видимся мы первый раз, поэтому вполне понятно его желание разъяснить собеседника, насколько это возможно. Ведь он прекрасно понимает, что весь наш разговор будет доведен до Колычева. Просто потому, что так положено, исходя из специфики моей службы. И я прекрасно знаю, что Стас в свою очередь поделится со Сталиным.
А так как нам вместе еще пахать и пахать, то друг к другу притираться надо по-любому. Только сейчас он меня опасается гораздо больше, чем я его, поэтому и пытается нащупать ту степень доверия, которая вообще возможна в нашей ситуации. Ну да ничего! Пару-другую кило соли вместе съедим, и все устаканится. Его бы в мою группу и в дальний рейд, там бы мы быстро снюхались. Но такой экстрим невозможен, так что все будет зависеть только от времени.
А Тверитин тем временем продолжал:
— Что же касается так нелюбимых тобою партийных работников… А ты учитываешь, что у них нет права на ошибку? Вообще нет! Авиаконструктор, к примеру, если сильно ошибется, то максимум, что ему грозит, так это «шарашка». А если ошибется партийный работник? Ведь не зря про них говорят: «Открыл рот — рабочее место готово».
— Говорят как раз таки про «закрыл рот»…
— Это непринципиально. Так вот, если этот рот хоть в чем-то ошибется при донесении идеи партии, то пощады не будет. Поэтому люди в основном просто боятся допустить ошибку. Но в чем-то ты прав — очень мало осталось среди партаппаратчиков по-настоящему инициативных людей. Ведь самое интересное, что были разосланы циркуляры и рекомендации по подготовке населения к реформам. Только срабатывали они через раз. Те, кто действительно горел своей работой, сделали все, чтобы информация сработала, как задумывалось. А остальные… им ведь ничего не надо. Только паек, власть и привилегии, на прочее — плевать. Нет, они делают свое дело, но очень косно, потому как превратились за эти годы в ярых конъюнктурщиков.
— Понятно, — откинувшись на стуле, я заложил руки за голову, — конъюнктурщики тебе не нужны. Тебе нужны креативщики.
— Кто?
Стас перестал вещать и несколько секунд шевелил губами, бормоча:
— Креатив… ага… созидание… творчество… Английское слово? Но ты опять прав! В этом деле нужны именно творческие люди, которые будут ежесекундно отслеживать настроения в обществе и моментально реагировать на все изменения на местах. Не с недельной, месячной или полугодовой задержкой, а именно моментально! И это ведь не только внутри страны делать нужно, но и по всему миру. Вот сейчас у нас задача — создание положительного образа СССР в глазах мировой общественности. Ну, пока мы немцев бьем, это делать довольно легко. Но ведь, насколько я знаю, после этой войны начнется «холодная война». А это значит, что из первой задачи вытекает вторая — не допустить «холодной войны». И мы уже начали работу в этом направлении.
Я заржал и ответил:
— Видел, видел, как америкосы за нашими портками охотятся.
— Во. — Тверитин поднял палец. — Это мелочи, но из таких мелочей и складывается идеологическое воздействие. В данном случае — пропаганда советских «невидимок» как самых сильных, умелых и страшных бойцов. Люди всегда тянутся к чему-то сильному и героическому, поэтому детали вашей униформы настолько популярны. Каждый хочет хоть как-то приобщиться к живой легенде. А вот, к примеру, на Тихоокеанский ТВД, где о террор-группах слышали только краем уха, но куда идут наши военные поставки, в стволы некоторых минометов вкладывается завернутая в ветошь бутылка водки. И записка, написанная женским или детским почерком. Что-то наподобие: «to dear american brother-in-arms». И это тоже капля на наши весы. А из таких капель и складывается мировое общественное мнение.
— М-да…
Я только удивленно крутил головой, слушая разошедшегося Стаса. Блин! А ведь действительно, вот так вот, по мелочи, по чуть-чуть, постепенно преподносить миру облик измененного Союза. Нас представляли зверями и дикарями, а что если все переиграть? Нет, варварами сразу нас считать не перестанут, но если это повернуть в свою пользу? Создать, так скажем, совершенно новый облик советского человека в глазах мировой общественности.
Когда я озвучил эту идею Тверитину, он только хохотнул:
— А мы что делаем? Видишь ли, я читал записи твоих опросов и понял одну интересную штуку. Если опустить наши природные богатства и территории, то знаешь, почему к нам такое отношение на Западе?
— Потому что они — козлы!
— Это тоже опустим… А к нам так херово относятся даже не столько из-за коммунистической идеологии, а просто из-за того, что мы — белые.
Я удивился:
— Это в каком смысле?
— В самом обычном. В смысле — цвета кожи. Внешне ведь мы ничем не отличаемся от европейцев, и они подсознательно ждут схожих с ними поведенческих реакций, а их нет! — Стас хлопнул себя кулаком по ладони, продолжая: — Нет, потому что у нас совершенно другой менталитет. СОВЕРШЕННО. И вот когда до них дойдет, что мы пусть и белые, но ДРУГИЕ, то отношение поменяется. Ведь, к примеру, к тем же японцам до войны не было никаких претензий. Да, делают харакири — несколько, конечно, варварское занятие, но это традиция и поэтому воспринимается европейцами спокойно. Кланяются безостановочно, орут как потерпевшие, едят всякую гадость. Но это совершенно никак не влияет на отношение, потому что
