Я уже было решил уйти и спрашивал себя, вспоминая происшедшее в прошлое воскресенье в театре Пролеткульта, не сумасшедший ли Гнедин. Но билетов уже не было. В конце концов ему все же удалось раздобыть какие-то билеты; однако мы сидели порознь, и в разных актах мы менялись местами на все лады, потому что два места были вместе, а одно отдельно133. Жена Гнедина массивна, приветлива и тиха, несмотря на некоторую невнятность черт, она не лишена шарма. Оба проводили меня после спектакля до Смоленской площади, где я сел на трамвай.
24 января.
Этот день был чрезвычайно напряженным и, хотя я в конце концов достиг почти всех своих целей, досадным. Началось все с бесконечного ожидания в приемной в Госкино. Через два часа начался просмотр. Я увидел «Мать», «Потемкина» и одну часть «Процесса о трех миллионах»134. Это стоило мне червонец, потому что я хотел дать что-нибудь женщине, которую устроил мне Райх, но она не назвала мне суммы, а она работала на меня пять часов. Было очень утомительно смотреть без музыкального сопровождения так много фильмов в маленьком зале, где мы были почти единственными зрителями. В доме Герцена я встретил Райха. Он шел после обеда к Асе, потом они должны были зайти ко мне, чтобы ехать всем вместе к Рахлиной. Но сначала пришел один Райх. Тогда я пошел за денежным переводом на почту, которая была рядом. На это ушло около часа. Сцена была достойна описания. Почтовая служащая обращалась с переводом так, словно он был ее родным детищем, которое я у нее собираюсь похитить, и если бы через какое-то время не появилась другая сотрудница, которая немного говорила по-французски, то я бы так и вернулся ни с чем. Измотанный, я пришел назад в гостиницу. Через несколько минут мы отправились к Рахлиной, нагруженные чемоданом, верхней одеждой и одеялом. Ася тем временем поехала прямо туда. Там собралась большая компания, кроме красного генерала пришла еще подруга Рахлиной, которая хотела что-то передать для своей парижской знакомой, художницы. Ситуация по-прежнему была напряженной. Дело в том, что Рахлина – женщина вполне симпатичная – постоянно обращалась ко мне, я же смутно чувствовал, как сильно генерал интересуется Асей, и все время пытался следить за тем, что между ними происходит. Да еще и присутствие Райха. Нечего было и надеяться переговорить с Асей наедине; несколько слов, сказанных при прощании, в счет не идут. После этого я зашел на минутку к Бассехесу, чтобы обсуждать технические моменты отъезда, а потом домой. Райх спал в комнате Мани.
25 января.
Жилищная проблема порождает здесь странный эффект: когда идешь вечером по улицам, то видишь, в отличие от других городов, что почти каждое окно и в больших, и в маленьких домах освещено. Если бы свет этих окон не был таким разнородным, можно было подумать, что это иллюминация. Еще кое-что я заметил в последние дни: не только снег заставит меня тосковать по Москве, но и небо. Ни над одним из других городов-гигантов нет такого широкого неба. Это из-за того, что много низких домов. В этом городе постоянно ощущаешь открытость русской равнины. Новым и радостным впечатлением был увиденный мной на улице мальчик, который гордо нес доску с чучелами птиц. Значит, и таких птиц можно купить на улице. Еще более странным впечатлением этих дней была встреча с «красной» похоронной процессией. Гроб, катафалк, лошадиная упряжь были красными. Еще я видел трамвайный вагон, разрисованный политпропагандой. К сожалению, он ехал слишком быстро, так что я не мог разобрать деталей. Поразительно, как много экзотического обрушивает на тебя этот город. В моей гостинице я каждый день вижу множество монгольских лиц. Но вот недавно на улице появились люди в красных и желтых одеяниях, буддийские священники, как мне сказал Бассехес, проводящие сейчас свой съезд в Москве. В то же время кондукторши в трамвае напоминают мне примитивные народы Севера. Они стоят на трамвайной площадке, в шубах, словно самоедки на своих санях. – В этот день удалось кое-что уладить. Первая половина дня прошла в хлопотах, связанных с подготовкой к отъезду. Я по глупости дал проштамповать свои паспортные фотографии, и теперь пришлось фотографироваться в срочной фотографии на Страстном бульваре. Потом по другим делам. Накануне я от Рахлиной связался с Иллешем и договорился зайти за ним в два часа в Наркомпрос. После нескольких безуспешных попыток удалось его найти. Мы потеряли много времени по пути пешком от министерства к Госкино, где Иллеш должен был поговорить с Панским. К несчастью, мне пришла в голову мысль попросить через Госкино кадры из «Шестой части мира», и я высказал это пожелание Панскому. В ответ я услышал какую-то чепуху: о фильме вообще не следует упоминать за границей, в нем использованы фрагменты иностранных фильмов, из каких именно, уже толком не известно, так что могут быть неприятности, – короче, поднял страшный шум. К тому же он всеми силами пытался заставить Иллеша тут же отправиться куда-то, чтобы заняться подготовкой экранизации «Покушения». Иллеш, верный нашей договоренности, все же отказался, так что наш разговор все таки состоялся в расположенном неподалеку кафе («Люкс»). В результате, как я и ожидал, я получил от него интересную схему литературных группировок в современной России на основе политической ориентации авторов135. После этого я сразу пошел к Райху. Вечером я снова был у Рахлиной, Ася попросила меня прийти. Я совершенно вымотался и ехал на санях. Наверху я обнаружил непременного Илюшу136, накупившего кучу сладостей. Сам я принес не водку, как просила Ася, потому что достать ее не смог, а портвейн. В этот день, а еще больше на следующий, мы долго говорили по телефону, это было очень похоже на наши берлинские разговоры. Ася очень любит говорить важные вещи по телефону. Она говорила, что хочет жить у меня в Груневальде, и была очень недовольна, когда я сказал, что это не выйдет. От Рахлиной же я получил в этот вечер в подарок кавказскую саблю. Я оставался, пока и Илюша не ушел; я был не очень доволен, особенно потом, когда Ася устроилась рядом в кресле на двоих, сидящие в нем оказываются спиной к спине. Но она села на кресло с ногами и накинула на себя мое шелковое парижское кашне. К сожалению, я уже поужинал дома, так что не смог съесть много сладостей, стоявших на столе.
26 января.
В этот день стояла прекрасная теплая погода. Москва снова стала мне много ближе. Как и в первые дни после приезда, мне хочется изучать русский язык. Из-за тепла и от того, что солнце не слепит, я могу спокойно наблюдать уличную жизнь, и каждый день для меня – двойной и даже тройной подарок: потому что он так хорош, потому что теперь Ася чаще близка мне и потому что я сам себе подарил его, продлив свое пребывание в Москве сверх запланированного срока. И я вижу много нового. Прежде всего это уличные продавцы: человек, с плеча у которого свисает связка детских пистолетов, стреляет время от времени, взяв в руку один из них, так что эхо разносится по всей морозной улице. А еще множество продавцов корзин, самого разного рода, пестрые, немного похожие на те, что продаются на Капри, большие корзины с двумя ручками, со строгим квадратным узором, с четырьмя цветными значками посреди квадратов. Видел я и человека с большой дорожной корзиной, в плетении которой выделялись окрашенные в зеленый и красный цвета ветви; но это был не торговец. – В это утро я безуспешно пытался зарегистрировать на таможне свой чемодан. Поскольку паспорта у меня с собой не было (я сдал его для получения выездной визы), чемодан приняли, но оформлять его не стали. Вообще же в первой половине дня я ничего сделать не успел, пообедал в маленьком подвальном ресторанчике и пошел после этого к Райху, Ася попросила отнести ему яблок. Асю я в этот день не видел, но два раза, после обеда и вечером, долго говорил с ней по телефону. Вечером писал ответ на статью Шмитца о «Потемкине»137.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
