Алексей Сидоров (?). Без названия (Танцевальный этюд для выставки «Искусство движения»). 1926–1927 гг.
Погода была совсем мягкой, солнце было сзади, и когда я положил Асе руку на спину, чувствовалось, что оно греет. Наш извозчик был сыном человека, который всегда возил Райха. В этот раз я узнал, что восхитительные маленькие домики, мимо которых мы проехали вначале, – не дачи, а дома зажиточных крестьян. Пока мы ехали, Ася была совершенно счастлива, тем более горьким был удар, который ждал ее в санатории. Даги не было на улице среди детей, игравших под теплым солнцем в тающем снегу. За ней пошли в здание. С заплаканным лицом, в рваных туфлях и чулках, почти босая спустилась она по каменной лестнице в вестибюль. Выяснилось, что посылка с чулками до нее не дошла и что за последние две недели ею вообще почти никто не занимался. Ася была так взволнована, что не могла произнести ни слова, не могла даже сделать выговор врачу, как собиралась. Почти все время она просидела с Дагой на деревянной скамейке в вестибюле и в отчаянии зашивала чулки и туфли. Но и в этом она потом себя упрекала: что она попыталась починить обувь. Это были совершенно разодранные домашние туфли, тепла от которых все равно не было. И она боялась, что ее снова в них обуют, вместо того чтобы дать ей ботинки или валенки. Мы хотели проехать с Дагой в наших санях минут пять; но это было невозможно. Мы уже давно остались единственными посетителями, а Ася все сидела и зашивала, и тут Дагу позвали есть. Мы пошли; Ася была в безутешном состоянии. Из-за того, что мы приехали на вокзал через несколько минут после того, как ушел поезд, нам пришлось прождать почти час. Сначала мы долго препирались: где сядем? Ася настаивала на месте, которое меня никак не устраивало. Когда она все же уступила, я остался непреклонным и настаивал на выбранном сначала месте. Мы заказали яйца, ветчину и чай. На обратном пути я говорил о сюжете, на который меня натолкнула пьеса Иллеша: поставить пьесу о транспорте (скажем, продовольствие для пленных) в период революции. С вокзала мы на санях поехали к Райху, который уже переехал на новую квартиру. На следующий день туда въехала и Ася. Мы долго оставались там и ждали еды. Райх снова спрашивал меня по поводу моей статьи о гуманизме, и я объяснил ему, как важно, по моему мнению, учитывать, что с победой буржуазии и с потерей литератором своего места в обществе совпадает раздвоение до того объединенных (по крайней мере, в образе ученого) фигур литератора и ученого. Не следует забывать, что в период назревающей революции наиболее влиятельные литераторы были в равной степени и учеными, и поэтами. Не исключено даже, что ученые имели преимущество. У меня начались боли в спине, которые досаждали мне в последние московские дни. Наконец была готова еда, принесенная соседкой. Еда была очень хороша. После этого мы, Ася и я, ушли, каждый к себе домой, чтобы вечером встретиться на балете. Прошли мимо пьяного, лежавшего на улице и курившего. Я посадил Асю в трамвай, а сам поехал в гостиницу. Здесь меня ждали билеты в театр. В этот вечер играли «Петрушку»
Стравинского, «Сильфиды» – балет малоизвестного композитора141 – и «Испанское каприччо» Римского-Корсакова. Я пришел рано и, ожидая Асю в вестибюле, думал: это последний вечер в Москве, когда мы сможем поговорить вдвоем, и у меня было только одно желание – сесть с ней в театре как можно раньше и долго ждать, пока поднимется занавес. Ася пришла поздно, но мы все же успели занять наши места вовремя. За нами сидели немцы; в нашем ряду сидела японская пара с двумя дочерьми, их блестящие черные волосы были убраны на японский манер. Мы сидели в седьмом ряду. Во втором балете танцевала знаменитая, сейчас уже старая, балерина Гельцер, с которой Ася была знакома по Орлу. «Сильфиды» – во многих отношениях беспомощная постановка, но она дает прекрасное представление о том, каким был этот театр раньше. Возможно, это пьеса еще времен Николая I. Удовольствие, которое она может доставить, очень похоже на удовольствие от парадов. Под конец превосходно поставленный, стремительно развертывающийся балет Римского-Корсакова. Было два антракта. В первом я отошел от Аси и попытался достать перед театром программку. Когда я вернулся, то увидел, что она стоит у стены и разговаривает с каким-то мужчиной. Я с ужасом отметил про себя, с каким нахальством я на него уставился, когда узнал от Аси, что это Кнорин. Он всегда тыкает ей – против ее воли, – и ей не остается ничего другого, как отвечать ему тем же. На его вопрос, одна ли она в театре, она ответила: «Нет», пояснив, что она с од ним журналистом из Берлина. Она уже говорила ему обо мне раньше. Ася была в этот вечер в новом платье, из материи, которую подарил ей я. На плечи она накинула желтую шаль, которую я привез ей из Рима в Ригу. Поскольку лицо ее отчасти по природе, отчасти от болезни и возбуждения этого дня было желтоватым, без какого-либо признака румянца, то вся она была сочетанием трех близких цветовых оттенков. После театра я успел только договориться с ней на следующий вечер. Поскольку весь день меня не будет, если экскурсия в Троицу действительно состоится, остается только вечер. Она же не хотела выходить из дому, потому что через день она собиралась совсем рано снова ехать к Даге. Так что речь шла о том, что я должен прийти вечером, и даже об этом удалось условиться с трудом. Посреди разговора Ася хотела было вскочить на подножку трамвая – но передумала. Мы стояли среди суеты и движения большой Театральной площади. Раздражение и любовь к ней мгновенно сменяли во мне друг друга; наконец мы распрощались, она – стоя на площадке трамвая, я – на тротуаре, колеблясь, не вскочить ли за ней, к ней.
31 января.
Мой отъезд уже окончательно определен, это 1-e число, на которое я 30-го заказал место. Но надо было все-таки оформить в таможне мой багаж. Как и условились, я был без четверти восемь у Бассехеса, чтобы быть в таможне пораньше и не пропустить поезд, который отходил в десять. В действительности поезд отходил только в половине одиннадцатого. Но мы узнали об этом слишком поздно, чтобы как-то использовать эти полчаса. Но именно благодаря этому лишнему получасу наша поездка в Троицу142 вообще состоялась. Потому что, если бы поезд действительно отходил в 10 часов, мы бы на него не успели. Формальности на таможне мучительно затягивались, и мы в этот день их вообще не успели уладить. Конечно, мне снова пришлось заплатить за машину. Все усилия были напрасны, потому что на игрушки просто не обратили внимания, то же самое наверняка было бы и на границе. С нами был слуга, чтобы получить в таможне мой паспорт и тут же ехать в польское консульство за визой. Так что мы не только успели на поезд, но и прождали в вагоне двадцать минут, пока поезд тронется. Я же подумал, не без досады, что за это время мы могли бы закончить дела в таможне. Но поскольку Бассехес был уже достаточно раздражен, я вида не показывал. Поездка была скучной. Я не взял ничего почитать и проспал часть пути.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
