должен зарабатывать, правильно? — требовал ответа он.
— Нет, тебе рано работать. Ты должен учиться и стать юристом или инженером.
— Но на что мы станем жить?
— Дитте, я говорю: мы продадим дачу.
Он был обессилен бессмысленным разговором.
Дача была продана, а деньги от нее потрачены за три месяца — они получили менее четверти от ее стоимости. После этого, чтобы не умереть с голоду, нужно было искать работу. Не ожидая, что мать отправится стирать или печатать на машинке в конторе, Дитер пристроился к редакции — распространять утренние выпуски какой-то новой партии. В пять часов утра он на велосипеде заезжал за Марией — теперь она жила на съемных комнатах в городе — и с ней уже ехал в редакцию, где они получали каждый по три стопки свеженапечатанных газет. По утрам Мария была рассеяна и утомлена плохим сном. В школу потом она плелась неохотно, учиться не любила не из лени, а от того, что от усталости ей ничего не хотелось. Позволь ей тетя, она бы вообще школу бросила, считая это лишней тратой своего времени. Дитер ее понимал, но не прогуливал, и средних отметок ему должно было хватить, чтобы сразу после школы пойти в армию.
— …Но мать желает, чтобы я занялся чем-нибудь другим, — сказал он Марии, когда они раздавали газеты. — Она считает, что хватит нашей семье военных. Ей хочется, чтобы я стал кем-то особенным, умным, необычным. Не зря же она меня раньше на фортепиано гоняла! Она не понимает, что у меня нет способностей ни в какой области. А раз способностей нет — значит, нужно служить в армии. К тому же, этого хотел от меня мой отец. Не нужно пренебрегать его желанием.
Остававшаяся абсолютно бесстрастной с ним Мария только пожимала плечами. Ей было все равно на него, на армию, на то, кем она станет спустя много лет. Ей хотелось много спать и много есть — желания почти преступные. Лишь однажды он заметил ее улыбающейся — когда они увидели сыр — его завезли в магазины после снятия продовольственной блокады. Какому-то мужчине она приглянулась. Он купил кусок сыра и вынес его в белом платке, а Мария уже хотела взять — но Дитер ударил ее по руке. Мужчина испугался, что он ее брат, и ушел.
— За что? — закричала она, когда он за шкирку потащил ее от магазина.
— Ты просто идиотка! Запомни, дура: увидишь человека, что захочет тебя угостить, — тут же уноси ноги! А то будешь тут потом с животом ходить, а мне о тебе опять заботиться, ты поняла?..
Не понявшая его толком, но испуганная, Мария соглашалась. Не стесняясь в выражениях, он тряс ее за воротник пальто, а сам думал, не пожалеть ли ее, не быть ли снисходительным к такому — она, как и все, хотела попробовать и сыр, и мясо, какао и фрукты.
— Нет, я не осуждаю! — удивляясь ее незнанию, выпалил он. — Но не в моем присутствии, понятно? Ясно я выражаюсь, а?..
Она не отвечала, не зная просто, чего он от нее хочет.
Проклятая разница в возрасте, разница в их положении, непохожие характеры с разными вкусами и осознанием жизни — это его тяготило, он не мог говорить с ней на равных, а вел себя, как начальник, деспотичный и мрачный, причем с намерением спасти ее — без понимания, зачем ему все это делать. Раздражало то, что Мария легче него переносит безденежье, способна бороться с соблазном и терпеть, сколько уж потребуется, тогда как ему неисполнение его желания было почти невыносимо. За страхом не успеть купить съестного к нему пришел страх, что ни на что не хватит денег; цены, сколько бы ни было товара, оставались высокими, а зарплаты урезали. «Деньги, деньги, деньги!» — навязчивость эта испугала бы Лизель, скажи он откровенно о своих чувствах. Постепенно и незаметно для себя он шел к какой-то мании: мучаясь бессонницей, ночами он высчитывал, на сколько вырастет цена необходимого на будущей неделе, а если зарплату не повысят, а быть может, и урежут, в каком магазине лучше торговаться….
— Постой, — говорил он себе вслух, — больше никаких деревенщин, достаточно спуститься в магазин… но торговаться в нем нельзя!
— Мил человек, да ты просто повернулся на своих подсчетах, — сказала Жаннетт, услышав от него такое. — Ты уже сам с собой разговариваешь и считаешь там что-то себе… Ой, плохо! Не женишься — уж больно расходы на женщину вырастут. Ты этого не вынесешь, я чувствую.
Ранее она удивлялась его жалобам на мать — что она отказывается работать, а занимает дни плачем по покойным, занавешивает окна и ставит свечки у икон, и молится, как больная. Но, услышав, что ребенок — она считала его ребенком — один занимается домашним хозяйством и даже следит за матерью, чтобы та не забывала есть, Жаннетт сказала:
— При всем моем сочувствии к твоей маме, ей нужно перестать это… не может же она всю жизнь молиться и сидеть в четырех стенах! Я-то сумею ее пристроить. Нужно ее согласие, но я с ней, вот узнаешь, поговорю.
Надавив на Лизель, Жаннетт смогла устроить ее кондуктором в трамвае. Не зная, тяжело ли это — сама Жаннетт зарабатывала статьями в «Демократическом вестнике», — она советовала ей быть исполнительной на работе и обязательно помогать сыну, и хоть не забывать о нем — Лизель же так любила его раньше! И теперь Лизель ходила на работу и приходила отупевшей. Она уже была седа и в усталости своей страшна. Сын не мог привыкнуть к ней и, к собственному тайному стыду, испытывал к ее ранней старости юношеское отвращение. Понимая, что творится с ним, она старалась его не беспокоить. Дитер и счастлив был, что почти ее не видит; появлялась она поздно, спрашивала, позаботился ли он об уроках, довольствовалась сухими ответами и уходила к себе после скорого ужина, так как вставать ей нужно было рано. В нечастые выходные Лизель, ближе к полудню, выбиралась к знакомым, а по возвращении выпивала у себя в комнате, полагая, что сын ее об этом не знает. Нового своего пристрастия она стыдилась не меньше, чем он стыдился своего нынешнего отношения к ней. За коротким нетрезвым выходным она опять встраивалась в рабочую рутину, и, как бы ей ни хотелось избавиться от ответственности за себя и за сына, была на удивление терпелива.
В доме Марии было неспокойно: всем была недовольна Жаннетт, ругалась и иногда отвешивала подзатыльники племяннице. Та старалась как можно меньше времени находиться
