там, как многие их сверстники, набивали карманы и сумки картофелем или морковью, рискуя в темноте быть подстреленными охранником. Старый отцовский револьвер он носил из осторожности, хоть не был уверен, что сможет из него выстрелить. Лишь однажды он достал оружие: как-то они на картофельном поле наткнулись на группу подростков. Он опустил револьвер сразу, разобрав, что скитальцы эти им не опасны, а так же хотят наполнить мешки, пока не появился кто-то из сторожей.
Не смог он выстрелить и тогда, когда проснувшийся от лая собаки хозяин догнал его в темноте и ударил, не примериваясь, чем-то острым по лицу. Вжимаясь порезанным лицом в землю, он попытался уползти, но его крепко схватили и подняли на ноги.
— Отдай, что взял, мразь, пока я всю душу из тебя не вытряс!
Бросившаяся его спасать Мария закричала:
— Дяденька, простите! Возьмите, простите нас! Не бейте его!
Она заплакала, упала, словно обессилев, униженно подползла к высокому человеку и ухватилась за его штанину.
— Дяденька, пожалейте его! Умоляю вас!
— Убирайтесь оба отсюда! — отпуская его и забирая свое, ответил тот. — Чтобы больше вас тут не было! Увижу еще раз — стрелять буду!
Она помогла Дитеру встать с земли; но, не пройдя с ней и ста метров, он вырвался и, еле выпрямившись от усталости, пробормотал:
— Дура ты. Нашла перед кем валяться. Как подстилка какая-то. Дешевка!
— Да жалеешь ты кого-то, кроме себя?
— А, простите! Что, спасительницей себя почувствовала? Нравится? Спасибо, благодетельница!
Тихо она расплакалась. Теперь он ненавидел Марию за то, что плачет она не от обиды, не от его жестоких слов, а из жалости к нему, ослабевшему и в ее глазах ничтожному сейчас. Из этой ненависти он сказал:
— Конечно… меня окружают честные и милосердные люди, которые за другого готовы пожертвовать своим достоинством. Это я скотина! Я один жестокий среди вас! Жаль, что сами вы ни на что не способны. Все Дитер, понимаете! Еду достать — Дитер! Решать ваши проблемы — тоже Дитер! Всем я должен, только вы мне ничего не должны!
— О, продолжай дальше, — всхлипывая, ответила Мария. — Мне очень нравится это слушать.
— В другой раз я выстрелю! — не слушая ее, выпалил он. — Я застрелю его, клянусь! Больше он ничего у меня не отберет! Я ему покажу! Я ему покажу, вот увидишь!
И в ненависти он уверял себя, что убить несложно — разве так уж сложно спустить курок, если и хочется, и нет иного шанса остаться при награбленном?
Так, с испугавшим его позже спокойствием, без внутренних сомнений, он и выстрелил — в полицейского, вставшего у них на пути. Тот появился на лесной дороге и полез в их сумки. Встав за его спиной, он неловко потянулся за револьвером. «Я лишь припугну его» — одними губами сказал он Марии, заметившей его движение. Пальто его знакомо зашуршало — и полицейский резко обернулся; лицо это, молодое, с впавшими щеками и тонкими бровями, было равнодушно.
— Сколько тебе лет, мальчик? — спросил он, качая головой. — Не рано тебе с игрушками баловаться?.. Не нужно пугать, ты стрелять не будешь. Зачем?..
С испуганным вскриком Мария метнулась между ними, лицом встала к Дитеру и обе руки подняла на уровень груди.
— Дитер, умоляю тебя! Нас обоих — и в тюрьму! Не стреляй! Ну, пусть, пусть… забирает…
Не опуская оружие, он жестом велел ей отойти. Не успела она отступить, как почувствовала, что сзади, за плечи, ее взяли сильные руки. С человеком, рассмотреть которого она не могла, они были приблизительно одного роста, и он пытался прикрыться ею. Она застыла, понимая, что сейчас случится. И руки эти ослабели и отпустили ее, в мгновение на нее перекинулась их дрожь. Она не закричала, только попятилась от опрокинувшейся у ее ног окровавленной головы и тихо сказала:
— Ты мог меня убить. Ты мог промахнуться.
— Я бы не промахнулся.
— Ты убил его. Нельзя было его убивать. Это… нельзя.
— Пусть бы он нас ограбил? — озлобленно спросил он. — Нельзя было!.. И вообще… чего он тебя лапал?
— Он пытался заслониться…
— Ты моя девушка! Никто не будет тебя трогать без моего разрешения! Ты тоже… Все, хватит! — закончил он. — Помоги мне его оттащить! Нельзя бросать его тут! Нужно… чтобы он был за деревьями! Тут лес, его тут позже найдут.
Минут за десять они справились. После отправились искать воду, чтобы отмыть испачканные кровью и землей руки.
Мария молчала. Она была необычно серьезна и спокойна. Она встала на колени у ключа и опустила руки, умывалась, как во сне. Казалось, минула вечность. Сначала Дитер пытался поднять ее, но потом постелил на земле ее пальто и перетащил Марию на него, а сверху накрыл своим и начал согревать ее озябшие руки своим дыханием. Задумчиво Мария смотрела вверх. Он, замерзнув, лег около нее, укрылся своим пальто, обнял ее, постепенно согреваясь ее теплом, от него заражаясь уже знакомым волнением. Мария закрыла глаза и слушалась, но словно пребывала в ином измерении. Несколько раз она тихо вскрикнула и обняла его за плечи, глаза ее опять открылись — но в них была та же потусторонняя жизнь, войти в которую он не сумел.
А потом она лежала, не замечая, что ее укутывают, очень нежно, беспокоясь за ее здоровье.
— Что с тобой? Тебе что, плохо? Почему?..
Полчаса спустя она села, оттолкнула тревожно потянувшиеся к ней руки и набросила свое пальто.
— Что?.. Больно?.. Почему?.. — беспокойно спросил он ее снова.
Мария не ответила, а пошла обратно; что-то в ней было странно. Он не пошел за ней, поняв, что она хочет одиночества. Он почти любил ее в эту минуту.
— И как же так вышло? — спросила Лизель.
Он неуверенно пожал плечами.
— Дитте, неужели тебе нечего сказать?
— Нечего…
— Жаннетт накричала на меня, — Лизель всхлипывала, — потому что я неправильно тебя воспитывала. Тебе 17 лет, ты лучше меня знаешь. Снова я виноватой оказалась.
Он старался не дышать. Мать ничего не знала об убийстве, Мария не проговорилась тете, но он боялся жестом или выражением показать, что все не так, иначе, чем вчера. Лизель всхлипывала долго — она уже была пьяна. Потом она сказала:
— Жаннетт увозит своих девочек — и я ее поддерживаю. Я согласна… вы с Марией плохо поступили. Вы плохо повлияли…
— Плохо повлияли друг на друга? — переспросил он.
— Да, да! Жаннетт права, что собирается уехать. В Минге им будет хорошо.
Жаннетт не пришла попрощаться, и девочки тоже не пришли. Они уехали, не оставив адреса, но Лизель сказала, что Жаннетт
