А произошло то, что Лайн Беннет как будто влюбился в Викторию, а она в него.
Ладно, «влюбился» слишком сильно сказано, думала Виктория. Но возможно, это было начало влюбленности. Чувство тепла, ласки, нежности, которое ты испытываешь к мужчине, внезапно обнаруживая, что он тебе нравится, что он «ничего» и даже лучше, чем «ничего», что он, похоже, необыкновенный. Какое-то рождественское ощущение. Душу что-то греет, а вокруг все искрится и радует глаз.
— Я буду внизу. Поэтому, если тебе что-то понадобится, спускайся. Или позови Роба, — сказал Лайн. Кроме Роберта, дворецкого, в доме имелись еще два телохранителя, горничная и повар.
Лайн наклонился, чтобы поцеловать ее, Виктория подняла к нему лицо и обняла за шею, чувствуя под ладонью чисто выбритую кожу.
— Мне нужно сделать несколько звонков, — вдруг пробормотала она.
Лайн словно не слышал ее и поцеловал с таким напором, что она упала на кровать. Через минуту она оттолкнула его.
— Не надо опаздывать. Ради Джорджа, — напомнила Виктория.
— Черт! Этот маленький ублюдок подождет. Это мой корт. — Однако в следующую секунду он поднялся. Лайн был помешан на выполнении своих обязательств; точно так же как и Виктория, он и помыслить не мог, что не сдержит данного обещания. — Увидимся через час.
— Желаю приятно провести время, — сказала Виктория.
Лайн, как она заметила, выглядел особенно мило в это утро в белом спортивном костюме и теннисных туфлях. Он собирался поиграть в сквош с другим миллиардером, Джорджем Пакстоном, на специальном корте, находившемся, видимо, где-то позади дома. Виктория помахала ему, ощущая себя женой, провожающей мужа на работу.
Она снова забралась под одеяло и огляделась. Через минуту она встанет. Но Господи, какая же у Лайна Беннета удобная кровать! Простыни такие мягкие, три огромные подушки, в которые погружаешься как в облако. Конечно, простыни и одеяло белые, как и ковровое покрытие, и плотные шелковые шторы, а мебель — в стиле бидермейер[5] . Такие вещи можно найти только в Европе или на аукционе «Сотбис», в отличие от подделок под бидермейер, продающихся в антикварном районе Виллиджа. Одна кровать стоит не меньше полумиллиона долларов. Но простыни!
Почему только у очень богатых людей такие простыни? Виктория как-то пошла в магазин постельного белья, который считала самым дорогим на Мэдисон-авеню — «Пратези», — и заплатила тысячу долларов за комплект простыней (ну вообще-то пятьсот — благодаря пятидесятипроцентной скидке), и все равно они даже отдаленно не походили на эти. Простыни Лайна словно указывали на разницу между миллионером и миллиардером и напоминали, что, каким бы успешным ты себя ни считал, всегда найдется кто-то другой, еще богаче.
Впрочем, какое это имеет значение? У Лайна, конечно, больше денег, зато она — женщина мира, сама сделавшая себе имя. У нее бизнес и интересная жизнь. Не нужен ей ни Лайн, ни его деньги или простыни, если на то пошло. Но именно это и делало отношения с Лайном такими приятными. Он придурок, но забавный. И, снова опустив голову на подушку (поднявшуюся горками по обе стороны головы) и чуть не задохнувшись от ее пуха, Виктория перебрала в памяти события нескольких прошедших дней.
Воевать с Лайном она начала, едва автомобиль отъехал от тротуара в тот вечер, когда состоялось их первое свидание, чуть не закончившееся плачевно.
— Вы считаете, что действительно есть необходимость заставлять вашу помощницу (Виктория нарочно избегала слова «секретарша») нести до машины шампанское? — спросила она.
— А чего ей возражать? — спросил он, вынимая пробку. — Эллен — лучшая секретарша в Нью-Йорке. Она любит меня.
— Только потому, что ей приходится. А почему вы поручаете ей устраивать ваши свидания? Почему не звоните сами? — Виктория понимала, что дерзит, но ей было наплевать. Лайн вынудил ее сидеть в кабинете, пока не закончил разговор с Тэннером Коулом, а это в общем-то — хамство.
— Ну… — Лайн налил шампанское в бокал, стоявший в полированной деревянной подставке в середине заднего сиденья, — мое время стоит около пяти тысяч долларов в минуту. Я не утверждаю, что вы не стоите этого, но если бы я позвонил вам, а вы отказались, я потерял бы двадцать тысяч долларов.
— Уверена, вы можете себе это позволить.
— Вопрос не в том, что я могу себе позволить, а в том — что хочу, — усмехнулся Лайн.
Виктория подумала, что Лайн привлекателен, но улыбается, как акула.
— Это самый жалкий предлог избежать отказа, какой я когда-либо слышала. — Виктория решила, что покажется с ним в музее, а затем уедет домой. Он не заставит ее ужинать с ним.
— Но мне не отказали, — заметил Лайн.
— Еще откажут.
— Вы действительно разозлились из-за того, что встречу устраивала Эллен? — Лайн выглядел растерянным.
— Нет. Я разозлилась из-за того, что вы заставили меня сидеть в кабинете и ждать окончания вашего разговора с Тэннером Коулом.
— Значит, вы ожидаете, что всякий раз при вашем появлении я стану прерывать разговор?
— Совершенно верно. Если только я сама не говорю по телефону.
Виктория посмотрела на него — проглотит он это или вышвырнет ее из машины? Если да, она ничуть не расстроится. Но Лайн, похоже, не принимал Викторию всерьез. Внезапно его телефон зазвонил, и он, прищурившись, посмотрел на номер.
— Вы не позволите мне ответить на звонок президента Бразилии?
Виктория холодно улыбнулась:
— Когда вы со мной, президент Бразилии может подождать.
— Что ж… — Лайн нажал на кнопку отказа.
Минуту они ехали в напряженном молчании. Виктория даже не знакома с ним, так почему же они ссорятся, словно у них сложились какие-то отношения? Виктория почувствовала себя виноватой. Она же вовсе не такая стерва. Просто мужчины вроде Лайна Беннета пробуждают в женщине все худшее, но она не должна этому поддаваться.
— Это и правда был президент Бразилии?
— Нет, Эллен. — Лайн рассмеялся. — Один — ноль в мою пользу.
Виктория чуть не расхохоталась.
— Пока, — сказала она.
— Вообще-то один — ноль в вашу пользу, потому что это на самом деле был президент Бразилии.
Господи! Лайн ненормальный.
«Мерседес» свернул на Мэдисон-авеню. Улица перед Музеем Уитни была запружена машинами, а Лайн пожелал, чтобы Бампи остановился прямо перед входом.
— Втискивайся туда, Бампи! — ободряюще крикнул он.
— Пытаюсь, мистер Беннет. Но перед нами лимузин…
— К черту лимузин! — воскликнул Лайн. — Эта старик Шайнер. Я зову его Говнюком, когда звоню ему, — сообщил он Виктории. — Когда я начинал свое дело, он заявил, что мне никогда не заработать и цента. И я в жизни не позволю ему об этом забыть. Если лимузин Говнюка не уберется с дороги через пять секунд, толкай его, Бампи.
