в путешествие прямо сейчас? У нас с тобой будет волшебная дорога, по которой мы придем в сказочную страну. Нам встретятся единороги, и грифоны, и феи. Вокруг будут расти огромные деревья, на ветвях их сидят ангелы и поют. И мы идем с тобой долго-долго, и нам хорошо. А потом мы придем домой. Бежим со мной, Мишель, не бойся…
– Мари, – голос отца треснул, – все. Остановись.
– А там, дома, тепло, и все тебя любят. Дома всегда очень много любви, если это настоящий дом. Там светло, обязательно светло. И свет этот повсюду.
– Отец Реми, – сказал папенька, – уведите ее, пожалуйста.
Я почувствовала, как меня поднимают, и не сразу выпустила обмякшую руку Мишеля, не сразу поняла, что происходит, отец Реми без труда взял меня на руки. Все же он был силен, чудовищно силен для такого худого человека, проведшего ночь на коленях.
– Все, Маргарита, – сказал он, – вот так.
– Нет, – сказала я, не отрывая взгляда от Мишеля.
– Да, – сказал отец Реми и вынес меня из комнаты.
Он нес меня по коридору, и стены качались вокруг нас, я вцепилась в священника, как в последнюю свою опору в этом мире.
– Его больше нет, – прошептала я.
– Он есть, – твердо ответил отец Реми, – и ныне для него началась новая жизнь, гораздо лучшая, гораздо более свободная, чем прежде. Такая и для тебя, и для меня однажды начнется. Он свободен теперь, Маргарита, скоро и мы будем; он будет счастлив и радостен теперь всегда, обещаю.
– Ты обещаешь мне? – спросила я, цепляясь еще сильнее – только бы он меня не уронил.
– Да, – сказал отец Реми и легко поцеловал меня в губы, – я тебе это обещаю. Поверь мне сейчас, пожалуйста, поверь мне сейчас.
И я ему поверила.
Глава 12
Ad vitam aeternam[20]
Та вера, что я сорвала с губ отца Реми, помогла мне продержаться три дня до похорон. Дом покрылся трауром, словно железный котел – ржавчиной. Мачеха не выходила из своих комнат, отец бродил мрачнее тучи, Фредерик, не любивший брата, – и тот часами рыдал, испугавшись гибели. Приезжал, конечно же, виконт де Мальмер, вызвал меня в гостиную, окинул взглядом черное платье и загрустил.
– Вы, наверное, захотите отложить свадьбу, Мари, пока в вашем доме траур.
Отложить свадьбу месяца на три, а то и на полгода – это естественно, так требуют правила приличия. Особо ревностные могли бы выдержать и год. Я не собиралась. Теперь, когда Мишель оставил нас, нет никаких сожалений, никаких причин тянуть.
– Не захочу, – сказала я и подняла глаза на виконта.
Он был удивлен, и сильно.
– Но как же траур?
– Я сниму его перед днем свадьбы и войду в ваш дом в назначенный срок. Слишком долго и вы, и я этого ждали, не стоит откладывать дальше. Конечно же, никакие приемы я пока что посещать не буду и воздержусь от этого в первые недели после свадьбы, если вы не против. Еще придется сократить количество гостей на венчании, отпразднуем все скромно. Придется вести себя тихо. Однако через пару месяцев мы уже сможем выезжать. Я хочу стать вашей женой, Бенуа, это поможет мне справиться с горем, сделает мою жизнь светлее.
Он кивнул, глядя на меня задумчиво и хищно, как будто открыл во мне нечто новое, чего не ждал увидеть. Я же отвечала взглядом прямым и решительным и даже улыбнулась еле заметно – так, чтобы он понял твердость моего решения.
Конечно же, виконт подумал, что я не настолько любила брата, чтобы жертвовать собственным счастьем, и он это понимал. Все-таки Мишель был слабоумным, а к таким в обществе отношение прохладное. Вот Фредерик – иное дело: скончайся наследник рода, свадьбу действительно пришлось бы отложить. А так – никаких вопросов. Господь прибрал к себе блаженного, ну так туда ему и дорога. Вот что читалось на лице виконта де Мальмера, так хорошо улавливавшего суть вещей.
– Ладно, – сказал он, – оставлю вас сейчас, Мари, отдыхайте побольше и постарайтесь много слез не лить.
– Утешайся Господом, и Он исполнит желания сердца твоего, – пробормотала я. Виконт посмотрел на меня странно, а я мимоходом отметила про себя, что слишком много общаюсь с отцом Реми.
Он находился рядом постоянно, даже когда его не было в комнате – я чувствовала его присутствие сквозь стены, и оно стало мне опорой. И никакого значения не имело то, что отец Реми носил сутану: если нет в тебе того света, которым можешь утешить, никакая одежда этого не исправит. Он находил для каждого из нас единственно правильные, верные слова, идущие от сердца к сердцу. И мне казалось почему-то, что отец Реми много страданий видел в своей жизни, о которой я почти ничего не ведала, – разве назовешь настоящим знанием рассказы о церквушке в Пин-прэ-дю-Рюиссо, козьем сыре и крестьянских праздниках? Но он знал, откуда-то знал о смерти и о том, как жить, когда она так близко проходит рядом.
На третий день мы похоронили Мишеля на кладбище Невинных. Можно было бы отвезти его в семейный склеп, далеко, в Шампань; ни я, ни отец не захотели этого делать, а мачехе, кажется, было все равно. У нас был свой кусок земли на этом парижском кладбище, с могилами и небольшим склепом, и мы внесли Мишеля туда, чтобы положить в каменное углубление, закрыть мраморной плитой и оставить навсегда. Теперь он будет лежать рядом с Жано, отцом Августином и еще парой наших умерших в Париже верных слуг.
Кладбище Невинных – изначальный приют простолюдинов, душевнобольных и некрещеных младенцев, людей не слишком знатных, жертв эпидемий, казненных. Здесь соседствуют чума и холера, а висельники лежат бок о бок с теми, кто не пережил Варфоломеевскую ночь. Говорят, здесь особая земля, которая превращает тело в прах всего за девять дней. Мишелю будет тут неплохо.
Прежде чем закрыть гроб, отец положил рядом со своим мертвым сыном его деревянную лошадку.
Стоял хороший день, пронзительно прохладный, наверное, один из последних таких в этом году. От кладбища Невинных, этого перенаселенного некрополя, нынче разило не тухлятиной, а всего лишь прелыми листьями, мокрой землей да тем кислым запахом, что исходит от замшелых камней. Мы все провели в склепе не слишком много времени, отец Реми прочел молитвы, выстелив словами «Реквиема» последний путь Мишеля отсюда на свободу. Отец с мачехой, чье лицо едва различимо маячило под темной вуалью, сразу ушли, уведя за собой Фредерика, я осталась на несколько минут, чтобы закрепить в себе эту память.
Вот здесь и лежат они, мои близкие мертвецы – Жано, отец Августин и Мишель, только мамы нет. Она в далекой могиле рядом с нашим замком в Шампани, над нею шумят тополя, из ее тела давно
