Читаем без скачивания Сказки темного леса - Djonny

— Снимите ноги с подоконника! — потребовала другая. Меня это не то чтобы удивило — взбесило, это да. Нашли, до чего доебаться! Положенный халат и шапочку я не носил. Это удел медботов, а я ходил в кенгурухе с надписью «Slayer», черных джинсах и армейских берцах отечественного образца. Кроме того, в тот самый момент я курил косяк, на фоне чего остальные мои прегрешения были не так уж и велики. На этом я и решил сделать акцент в нашей беседе.

— Ничего, — спросил я, даже не думая слезать с подоконника, — что я курю тут марихуану? Услышав это, одна из женщин спросила с угрозой в голосе:

— Вы знаете, с кем разговариваете?!

Я обожаю этот вопрос, он — мой самый любимый. Ответ на него так и просится, возникает буквально сам собой.

— Конечно! — очень вежливо и серьёзно ответил я. А когда мои собеседницы немного расслабились, добавил:

— С двумя глупыми суками! Которые думают, что успеют добежать до конца коридора! В училище я творил, что хотел — и чувствовал себя безнаказанно. Появлялся на занятиях я крайне редко, так что преподаватели не знали меня ни по фамилии, ни в лицо. В моей группе меня знали только члены моей «донорской тройки». Дамам, которых я спугнул в коридоре, оставалось только гадать — из какой я группы и какая моя фамилия. Это важный принцип, и о нём не стоит забывать. Но все преходяще: настало время полугодичных экзаменов по сестринскому делу. За три дня до этого я украл в параллельной группе «тетрадь манипуляций», за отсутствие которой полагается автоматический незачёт. Вклеив титульный лист со своим именем, я ознакомился с содержанием конспекта и понял — мне пиздец. Сдать нахрапом все это невозможно, а учить — не хватит желания и времени. Но я все равно решил попробовать.

На экзамен я пришел совершенно трезвый. На мне был костюм, поверх которого красовался белоснежный халат, а на башку я напялил злоебучую положняковую шапочку. Перед самим кабинетом я поинтересовался у собравшихся медботов: кто принимает экзамен? Оказалось, что его принимают директор училища и двое заведующих: по учебной и по воспитательной части. Я занял место в очереди, а сам пошел освежиться — умыть лицо и выкурить сигарету. Я не знал, что на входе в санузел меня поджидала судьба. Когда я вошел, кто-то схватил меня сбоку — за руки и за горло, а еще кто-то — слегка ударил в поддых. Судорожный вдох — и я набрал полную грудь дыма, который мои товарищи по «донорской тройке» напустили мне в пасть из длинного, смолистого косяка.

— Ну-ка, ну… — предложили мне. — Еще пару напасов!

Д ым вошел в меня, рождая специфическое, знакомое чувство. С его приходом нечто в окружающем мире неуловимо меняется. Стены с нарисованными хуями, приглушенный шум за дверью и грязная вода на полу остаются такими же, а вот об экзаменах больше не может быть и речи. Кончилось тем, что мы вышли к ларьку — выпить по глотку водки и пригубить баночку «Навигатора». Как мне тогда казалось, это не заняло много времени. Но когда я вернулся в училище, перед входом в экзаменационную не было никого. Я властно распахнул двери и вошел внутрь.

Просторное помещение, где я очутился — кабинет сестринского дела. Здесь стоят столики на колесах, заставленные старым медицинским оборудованием, болтаются на «вешалках» кружки Эсмарха, а в углу притаилась резиновая жопа. В конце зала расположен еще один стол, за которым мне мерещились три белых пятна — смазанных, как на неудавшемся фото. Я почти ничего не видел и не соображал. Мозг работал урывками, спорадически. Оглядев исподлобья кабинет, я наткнулся взглядом на столик со стерильными биксами. Неожиданно у меня созрел план, напоминающий автоматическую программу: приняв его, я ни о чем больше не рассуждал. Схватив столик, я уверенно покатил его в сторону белых пятен. Я знаю только одну манипуляцию — «сборку/разборку медицинского шприца». Для этого следует взять стерильный бикс и поставить его перед собой. Затем нужно снять крышку бикса, перевернуть её и поставить направо от себя. Из бикса мы достаем специальными крючками сетку, на которой лежат разобранные части шприца, и кладем её на перевернутую крышку. Взяв цилиндр шприца одной рукой, другой мы вставляем поршень. Придерживаем поршень мизинцем, а потом набрасываем иглу, которую прихватываем указательным пальцем. И только затем придет черед открывать ампулу с раствором и наполнять шприц.

Я решил удивить экзаменаторов. Быстро вытряся содержимое трех биксов прямо на стол, я кое-как собрал три баяна. Схватив шприцы в одну руку, другой я зажал небольшую ампулу с раствором глюкозы. Задумка моя была такая:

(1) ловко жонглируя тремя шприцами, я подкину ампулу вверх

(2) щелчком отобью горлышко

(3) продолжая жонглировать, наполню шприцы

(4) прокачу их между открытой ладонью и предплечьем левой руки — наподобие того, как в ковбойских фильмах перезаряжают барабан револьвера.

Я действительно верил в свои силы, но немного не рассчитал — подброшенные в воздух два шприца упали на стол и разбились. Когда же я, глупо хихикая, решил щелчком распечатать ампулу, она вырвалась у меня из рук и улетела прямо в «белые пятна». Сфокусировавшись, я проследил её путь — ампула лопнула над столом у экзаменаторов, обдав их липкой жижей и мелкими осколками. А вглядевшись получше в лица приемной комиссии, я узнал среди них двух давешних коридорных старух. Все это на корню подкосило мою будущую карьеру врача.

Примерно в то же время некто Денис Пузырев вошел в так называемый Революционный Молодежный Союз «Смерть буржуям!»[70] и предложил Крейзи принять участие в работе этой организации. Для этого он зазвал Крейзи на заседание профсоюза «Студенческая защита», в который в качестве отдельной фракции входил указанный выше РМС. Обдумав все хорошенько, Крейзи пригласил на готовящееся заседание меня и Слона.

Встреча проходила в одной из аудиторий Института Культуры: два ряда парт и столик заместо президиума. Там разместились: сам Пузырев, какая-то тощая баба и журналист Щербаков, еще один знакомый нашего Крейзи. Мы посадили Слона на первую парту, сели рядом с ним и стали слушать: о чем будет сегодняшняя проповедь?

К сожалению, это была уже далеко не первая встреча. Во всяком случае, никто не потрудился нам объяснить — что это за союз такой, зачем там студенты и когда революция? Добрая половина собравшихся была представлена молодыми девками — бледными и с выпученными глазами. От их половины зала выступила с речью одна истеричная особа. Нужно (не уточняя — кому), сообщила она, создать на учебных местах партийные ячейки. Для этого следует использовать уже сложившиеся группы молодежи, объединенные по интересам.

— Есть у вас кто-нибудь на примете? — обратилась она к собравшимся. — Подумайте хорошенько! Тут я вспомнил, что у меня в училище такие группы уже есть. (Я имею в виду «донорские тройки» и «опиатчиков»). Но сразу же объявить о своем открытии я не решился. Вдруг окажется, что означенные коллективы не нужны революции? Пока я размышлял, девица продолжала свое выступление.

— Одних партийных ячеек недостаточно! — вещала она. — Нужны бутылки с огнесмесью, чтобы жечь иномарки по ночам! Долой буржуев!

Кое-кто в зале после этих слов встал и принялся бешено аплодировать. Но только не мы. Нас здорово смущали «буржуи», что в те годы ездили на иномарках. Это что — у них жечь машины? Мы были не единственными несогласными. Когда начался подсчет голосов — желающих вписаться в такую «тему» практически не нашлось.

Дебаты зашли в тупик. Был объявлен перерыв, во время которого мы вышли на лестницу, чтобы как следует раскуриться. В скором времени все, кто сидел на нашей половине зала, оказались накурены в говно. То же самое можно сказать о журналисте Щербакове: сидя в президиуме, он всеми силами старался сдержать улыбку и сохранить осмысленное выражение лица. Вскоре объявили вторую часть заседания. Нужно было обсудить немаловажные вещи, так как революция была уже практически на носу. Но Слон показал себя реакционером и всё испортил. Сидя в первом ряду и глядя прямо в лицо Щербакову, Слон сделал бессмысленное лицо, выпятил нижнюю губу и промычал гнусавым голоcом:

— БУКА! Б-У-У-К-А-А!

Пользуясь письменной речью, нельзя передать атмосферу того потрясающего момента. Революция должна вот-вот начаться, сердца и умы пылают — а один из членов президиума вдруг начинает истерически ржать. Все удивленно замолчали, наблюдая за истерикой Щербакова — и тут Слон сработал «на добивание». Он развернулся к залу и опять произнес, сделав точно такое же лицо:

— Б-У-У-К-А!

Вот тогда и стало видно — кто накурился, а кто революционер. Наша половина зала выпала в осадок, заседание свернули, а мы так и не поучаствовали в намечающейся революции. Зато появилась другая тема.