Когда три месяца спустя они принесли наши доспехи, семерых из нас уже не было здесь. Трое ушли добровольно, еще четверых выгнал Рамон — и в ту пору я завидовал им. Им больше не нужно было терпеть бесконечные изнурительные тренировки. Дни и ночи слились для меня воедино, и когда нас будил звон колокола, я готов был поклясться, что только-только опустил голову на подушку. Но надо было просыпаться и бежать по горным тропам, пока не встало солнце, — по лесу, через черные ручьи и острые скалы. Впереди неизменно следовали Рамон и его телохранители, которые следили за каждым нашим шагом.
Первые несколько недель меня каждый день выворачивало наизнанку на внутреннем дворе. Вокруг меня блевали мои товарищи — их точно так же тошнило, они плевались, пытаясь отдышаться, перед тем как пойти в часовню.
После завтрака и короткого отдыха мы устраивали тренировочное сражение, отражая удары деревянными мечами и щитами. Один из сражавшихся друг с другом новобранцев обычно в конце концов падал от изнеможения, и на него тут же набрасывался инструктор, требуя, чтобы он поднялся и продолжил схватку. Я до сих пор слышу крики наших наставников. То были люди, надевшие монашескую рясу после многих лет сражений, — до смерти, друзья, до мучительной смерти! Еще мы стреляли из лука по раскачивавшимся деревянным щитам, привязанным кожаными ремнями к какой-нибудь высокой ветке. Мои плечи горели, пальцы немели и кровоточили. Мы ходили пешком целыми днями без отдыха, без воды. Мои ладони и ступни саднили, ноги и спина непрерывно ныли.
Как-то утром во время передышки я отправился в покои Рамона, чувствуя на себе встревоженный взгляд Андре, который смотрел, как я выхожу из спальни на внутренний двор. Я собирался покинуть орден, сказав Рамону: «Дядюшка, я больше не могу. Мое тело больше не вынесет этой пытки. Я выдохся».
Я стоял перед Районом — и не мог вымолвить ни слова. Он чинил свой сапог, сшивая лопнувший шов, и не обращал на меня внимания. Но наконец поднял голову и несколько минут смотрел на меня, сложив руки так, что кончики его пальцев соприкасались.
— Думаешь, Франциско, только ты один страдаешь? — спросил он. — Думаешь, у тебя есть другой способ унять боль?
Я вернулся в спальню, так ничего ему и не сказав.
Спустя пару месяцев волдыри исчезли, кожа на этих местах огрубела. Мускулы все еще ныли, однако нагрузка стала привычной, почти успокаивающей. Когда я ложился спать и закрывал глаза, я мысленно видел, как скачу верхом по лесу в Монкаде. Я ощущал, как бежит по жилам кровь, чувствовал горячее трепетание своих мускулов.
Я спал. Просыпался. Бегал. Молился. Ел. Дрался. Слушал.
Сомнения и страхи, прошлое и будущее отступили.
В то утро, когда вернулись кузнецы, все было иначе, чем всегда. Когда мы проснулись, крошечные пылинки плавали в лучах солнечного света: впервые за три месяца я не проснулся с первыми проблесками зари. С внутреннего двора тянуло сладким запахом росы. Кузнецы положили доспехи на наши матрацы и помогли нам облачиться, подгоняя ремни так, чтобы доспехи сидели плотнее.
Поверх длинной нательной рубашки из стеганого хлопка на меня надели кольчугу — сорок тысяч спаянных друг с другом металлических колец. Кольчуга полностью закрывала грудь и руки, спускаясь до колен. Через голову мне надели шапочку из таких же железных колец; она свободными складками собралась на шее. На макушку положили толстую подкладку из хлопка, служившую чем-то вроде подушечки для большого шлема — железной чашеобразной штуковины с плоским верхом; она плотно прилегала к голове. Ноги мои были прикрыты железными наколенниками.
Сверху на доспехи надевалась белая накидка — свободная рубаха без рукавов. Белый цвет одежды цистерцианских братьев символизировал простоту и чистоту святой миссии.
Мой десятифунтовый меч был трех футов в длину, его ширина у рукояти составляла около полуфута. У моего пояса висело оружие поменьше — заостренный кинжал, о края которого запросто можно было порезаться. И наконец, мое снаряжение завершал длинный треугольный щит из дерева, покрытый снаружи вываренной кожей, а изнутри обитый хлопком. По краям щит был обит железом — это делалось для того, чтобы он стал еще массивней и крепче.
Наблюдая за своими товарищами, расхаживавшими с важным видом по внутреннему двору, я думал о нашей миссии — о своей миссии. Мы были воинами Господа. Служа ему, я спасу душу своего брата. Я сжал массивную рукоять меча — пока его лезвие ярко сверкало, но когда-то оно будет запятнано кровью. Не сегодня.
Рамон выстроил новобранцев в шеренги вперемежку с более опытными воинами: сотня с лишним рыцарей, готовых к битве. На всех были одинаковые доспехи: согласно уставу ордена и духу братства, все мы были равны перед Господом. Рамон молча ходил вдоль рядов, внимательно рассматривая сияющие доспехи новичков; потом отошел в сторону и повернулся к нам лицом.
— Очень красиво, — сказал он. — Нам следовало бы провести конкурс красоты, но у нас нет для этого достойных судей. А теперь вас ждет состязание в беге. Роберто и Бернард назначат каждому партнера и свяжут вас веревкой за запястья. Вы побежите по горной тропе, так же как бегали каждое утро — партнер будет бежать рядом. На вершине вы увидите пятьдесят флагов; каждая пара бегунов должна взять один из флагов и вернуться. Вы выполните это задание в полном снаряжении, не снимая меча, не бросая щита, и связывающая вас веревка не должна порваться. Первые двое рыцарей, которые водрузят свой флаг на внутреннем дворе, станут офицерами ордена Калатравы.
По рядам старых воинов пронесся громкий крик. Назначение лейтенантом ордена Калатравы было большой наградой; этот чин пользовался почетом, как в церковных, так и в светских кругах.
Роберто и Бернард ходили по рядам, составляя пары из старых и молодых воинов. Что же касается меня и Андре, у Рамона были на наш счет свои планы.
— Свяжите кузенов, — велел Рамон Бернарду. — В Леванте Андре и Франциско будут сражаться бок о бок в полную силу. Сегодня они побегут вместе.
Бернард крепко обмотал веревку вокруг моего запястья и привязал другой конец к руке Андре.
— Прямо как на скачках в Монкаде, кузен, — сказал Андре, — только на этот раз мы оба победим.
Для быстрого бега необходима была хорошая координация. Поначалу нам было сложно приноровиться, но вскоре мы с Андре сумели добиться того, что наши связанные руки двигались в едином ритме. Лес мы преодолели довольно легко и устремились вверх по горной тропе.
Остальным приноровиться оказалось сложнее. Мы присоединились к пяти другим командам, вырвавшимся вперед. Саниер де Джака и Карлос де Касабас — двое самых быстрых воинов — возглавляли бег, пока не споткнулись и не упали посреди груды камней. Пробегая мимо бывших лидеров, мы увидели, что из сломанной ноги Саниера торчит обломок большеберцовой кости. Кровь забрызгала новенькие доспехи Карлоса. Саниер смущенно оглядывал ногу, пока Карлос тихим голосом пытался утешить товарища. Несколько команд приблизились к упавшим, чтобы предложить им помощь, но бежавший впереди Бернард крикнул, чтобы мы продолжали подниматься на гору и оставили раненых на попечение лекарей.
