Граф хмыкнул.
— Это все еще не доказывает вины миссис Риколетти, — сказал он.
— Предлагаю вам изучить бриллианты, которыми украшено золотисто-красное платье миссис Риколетти, — сказал я. — Между ними пришиты рубиновые запонки. Вы же сами сказали, что не носите их, и они могли оказаться на этом платье, только если их взял человек, которому было о них известно. Мистер Риколетти вряд ли мог видеть их во Франции, но миссис Риколетти была здесь, в резиденции, и тесно общалась с лордом Сильвестром.
Теперь леди Даксбари встала, ее глаза яростно сверкали.
— Сильвестр, ты перешел все границы! — заявила она. — Убирайся вместе со своей… своей любовницей из этого дома, сейчас же!
Лорд Сильвестр съежился и посмотрел на миссис Риколетти. Но она не собиралась его выгораживать. Оба Риколетти готовы были пронзить отравленным кинжалом своего бывшего союзника.
— Предлагаю послать за полицией, — неуверенно произнес мистер Дарвин.
Все семейство Даксбари посмотрело на двух джентльменов из Кембриджа. Они совсем забыли, что их маленькая семейная драма разыгрывалась перед зрителями.
Леди Даксбари нахмурила брови.
— Этого не будет. Моей дочери скоро выходить в свет! Этот скандал может ей навредить!
Лорд Даксбари взглянул на своих гостей.
— Уверен, джентльмены, что вы сохраните в тайне это досадное семейное происшествие. Понимаете ли, я купил несколько картин для королевской коллекции по совету Риколетти. Мне будет очень неловко, если эта история дойдет до ушей некоторых особ во Дворце.
— Но… — Мистер Дарвин был явно озадачен. — Но вы же не можете позволить бежать этим преступникам!
Леди Даксбари сердито посмотрела на своего брата:
— Завтра же я намерена отправить Сильвестра в замок Саррей. Отец решит, что с ним делать.
По лицу лорда Сильвестра было видно, что он предпочел бы оказаться в суде Олд-Бейли, чем испытать на себе гнев графа Саррея.
Неожиданно Пемберти осознал еще кое-что.
— Послушайте, я не могу вернуться в колледж с тем, кто обнаружил, что мой дядя — вор. Представляю, как я сижу напротив него в холле…
— Вот как, Попей! Ты думаешь, я жажду сидеть на службе в капелле рядом с тем, кто видел, как эта противная женщина поцеловала меня и назвала красавчиком?
Профессор Мортон понимающе улыбнулся.
— Лорд Даксбари, вы всегда были благосклонны к нашему колледжу, — сказал он. — Может быть, воздух на реке Кэм окажется более полезным для нашего юного друга, чем тот, что на берегах Темзы, а Бридж более близок ему по духу, чем Форд, а?
Я поклонился как можно грациознее.
— Предлагаю вам решить самому, сэр, — сказал я лорду Даксбари.
— Тогда я предлагаю вам отправиться спать, мистер Холмс, в вашу комнату. Это был очень насыщенный вечер, правда? А завтра вы сможете в сопровождении этих двух джентльменов отправиться в Кембридж, чтобы успеть к началу занятий.
Я оставил взрослых решать судьбу четы Риколетти и лорда Сильвестра и, как провинившийся школьник, ушел в свою комнату. Ривз вскоре вошел ко мне с довольной улыбкой.
— Что будет с Риколетти? — спросил я.
— Они уже собирают свои вещи. Один из наших лакеев отвезет их к поезду, потом они уедут во Францию. Вы отлично поработали, юноша, и мы не будем ждать от вас поклонов. А вам не мешало бы развивать свои способности, мистер Холмс. У вас они есть.
— Так все и закончилось, — сказал Холмс, докурив свою трубку и вытряхивая пепел в камин. — Риколетти и его противная жена уехали во Францию, а лорд Сильвестр был изгнан из всех клубов и вынужден был уехать в Америку, где кое-как выкручивался, пока не окрутил дочь миллионера и она не вышла за него замуж. Попей Пемберти вернулся в Оксфорд, а я прослушал отличный курс в колледже Гонвиль-энд-Киз, что мне впоследствии очень пригодилось. Леди Джиневра сейчас леди Джиневра Ившам и когда-нибудь станет герцогиней Малби. Граф не оставлял службу до самой своей смерти, случившейся вследствие воспаления легких после его визита в Балморал в прошлом году. Теперь Попей — граф в четвертом поколении, он и прислал мне приглашение, как я думаю, с единственной целью: рассказать всем за ужином историю о том, как меня обнаружили под кроватью этой противной женщины.
— Но почему вы постоянно называете эту женщину противной? — спросил я. — Вульгарная, определенно… но «противная»?
Лицо Холмса стало каменным.
— Она умышленно опозорила меня перед всей честной компанией, считая, что это не позволит мне выполнить поставленную передо мной задачу. Она убедила своего мужа, который до этого был настолько честным человеком, насколько таковым может быть торговец произведениями искусства, стать соучастником вора, который к тому же был ее любовником. Думаю, это весьма противно.
— Ну ладно, — сказал я, насытившись лепешками, которые запивал чаем. Теперь я готов был выйти на ужасный ноябрьский ветер. — Вы все же извлекли тогда из всего этого кое-какую пользу.
— Это точно, — согласился Холмс и улыбнулся, что бывало нечасто. — Я получил хороший урок, какого мне не преподали бы ни в Оксфорде, ни в Кембридже. И если кто спросит меня, что подтолкнуло меня податься в детективы, я вынужден буду ответить: «Это сделал дворецкий».
Гигантская крыса с Суматры
«Пола Вольски» (приписывается Г. Ф. Лавкрафту)
Г. Ф. Лавкрафт (1890–1937) был самым признанным из американских авторов, пишущих в жанре ужасов, после Эдгара Алана По. Автор нескольких мистических книг, включая такие классические произведения, как «Крысы в стенах» и «Музыка Эриха Цанна», Г. Ф. Л. был одним из самых популярных авторов сборника «Странные рассказы». Издательство книг фэнтези «Архам хауз», округ Сок штата Висконсин, было специально основано, чтобы издавать работы Лавкрафта. Сложно представить, чтобы кто-то другой, кроме Г. Ф. Л., мог написать «Гигантскую крысу с Суматры». Это приключение, к которому отлично подходит изречение Холмса о том, что если вы исключите невозможное, то все, что останется, даже самое невероятное, и будет истиной. Тем не менее, прежде чем посчитать этот рассказ о грызуне сомнительным, вспомните, что великий сыщик как-то сказал, что это «история, к которой мир еще не готов…» — Дж. А. Ф.
* * *
Сырой мартовский туман накрыл Лондон будто саваном, вуалируя лабиринты древних улиц, обволакивая, как облаком, дворы и площади, придавая прочной каменной кладке причудливый, иллюзорный вид. Бейкер-стрит была погружена в мерзкий желтый туман, сквозь который едва виднелись газовые лампы, похожие на злобный глаз циклопа из кошмарных снов. От этой картины у меня появилось какое-то странное мрачное предчувствие, граничащее с ужасом. Это мимолетное чувство, возможно, было вызвано внушающим страх космическим пространством, давящим своими масштабами на хилые защитные барьеры человеческого понимания. Представление человека, едва охватывающее крошечную сферу своего собственного существования, скорее мешает, чем помогает усваивать новую информацию, но так и предполагалось, так и должно быть. И даже один незатуманенный проблеск страшной реальности, несомненно, способен потрясти даже самого уверенного человека.
Мое настроение не улучшилось, когда я подошел к дому 221-Б, ведь я опасался того, что могу найти там. Успешно завершив дело о неосторожном архиепископе, что было не так давно, Шерлок Холмс лишился жизненно необходимого ему стимулирования мозга. Уже несколько дней мой друг апатично лежал и молчал, погруженный в глубочайшую депрессию; он почти не вставал с дивана. Насколько мне было известно, он не обратился за утешением к шприцу и кокаину, и мне оставалось лишь молиться, чтобы этого не произошло, потому что я не мог спокойно смотреть, как он сам разрушает свои уникальные умственные способности, которыми наделила его природа.
Я вошел в нашу квартиру, и мне в нос сразу же ударил сильный запах каких-то химикатов. Диван был пуст. Шерлок Холмс сидел за сосновым столом, на котором в беспорядке лежала всякая всячина. Я не знал, что он там исследует, но сразу же заметил, что его лицо выражало столь характерную для него увлеченность. Он поприветствовал меня, небрежно махнув рукой, и снова с головой ушел в созерцание флаконов и реторт, стоявших перед ним. Я был так рад, что мой друг вернулся в свое нормальное состояние, что не рискнул в этот момент расспрашивать его, чтобы не портить ему удовольствие. Усевшись на диван, я вскоре погрузился в неприятные размышления. Не знаю, сколько я так просидел, пока голос Холмса не вывел меня из оцепенения.
— Ладно вам, Ватсон, двадцать пять гиней — не такая уж невозможная сумма.
Я с изумлением посмотрел на него, потому что предметом моих размышлений действительно были двадцать пять гиней.
