гордый. И вообще, я только потому и хотел жениться на ней, что пришла пора остепениться и осесть на ферме, которую папаша мне выделил. Вот я и хотел сэкономить и взять в жены кого-то из дочерей Элкинса, ведь одна такая девка с легкостью заменит и работников, и мулов, да и вообще…
Дик Блантон грозится, что упрячет меня за решетку, да только это все пустые слова. Ему еще повезло, что мой папаша с братьями были в тот день на охоте. Вот уж у кого-кого, а у них норов тяжелый. Но я-то всегда был спокоен. Хоть Дик Блантон меня и оскорбил, но я сумел сдержать себя в руках. Я его и пальцем не тронул, а просто великодушно сопроводил до дороги на Жеваное Ухо, что в пяти-шести милях от моего дома, то и дело аккуратно подгоняя пинками под зад.
Глава 7. По дороге на Медвежью речку
Любезно проводив Дика Блантона до дороги, я повернул назад. Но, едва завидев тропинку, ведущую к дому Макгроу, начал нервничать. Уж кого-кого, а Глорию Макгроу мне теперь хотелось повстречать меньше всего на свете. Пройдя мимо развилки, я облегченно вздохнул и тут же услыхал позади стук копыт. Обернулся – а вот и она, тут как тут, скачет по тропинке.
Я кинулся было в кусты, но она, к моему неудовольствию, пришпорила лошадь и поскакала вслед за мной. У Глории была быстрая индейская лошадка, но я подумал, что смогу от нее отвертеться, если залезу поглубже в заросли; там никакая лошадь не пройдет. Я прибавил шагу, потому что мне уже с лихвой хватило ее едкостей да колкостей. Но тут я зачем-то решил оглянуться – и с размаху налетел башкой на низко нависшую дубовую ветку, едва не вышибив себе мозги. Когда все вокруг перестало плясать у меня перед глазами, я сел и увидел, что передо мной стоит лошадка Глории, а сама она смотрит на меня сверху вниз.
– Ты чего это, Брекенридж, – с издевочкой начала она. – Никак, меня испугался? Чего убегаешь?
– Ни от кого я не убегаю, – прорычал я, не сводя с нее глаз. – Я и знать не знал, что ты тут поблизости ошиваешься. Просто заметил тут в кустах папашиного бычка и хотел его изловить. Теперь-то уж поздно, ты его спугнула, как пить дать!
Я встал на ноги и принялся полами шляпы стряхивать пыль с одежки, а Глория и говорит:
– О тебе ходит много слухов, Брекенридж. Похоже, ты становишься знаменитым.
– Хм-м-м, – протянул я, гадая, к чему это она клонит.
– Но, Брекенридж, я одного не пойму, – проворковала она, наклонившись в седле поближе ко мне, – где же ты прячешь свою распрекрасную городскую невесту, а?
– Мы еще не выбрали день свадьбы, – пробурчал я, отвернувшись.
– А она красивая, а, Брекенридж? – не унималась Глория.
– Красивая, как картинка, – говорю. – Ни одна девушка с Медвежьей речки с ней и рядом не стояла.
– А где же она живет? – продолжала Глория.
– В Боевом Раскрасе, – говорю. Это первый город, который пришел мне на ум.
– А зовут ее как, а, Брекенридж? – напирала Глория, а у меня, как назло, все девичьи имена разом повылетали из головы.
Я что-то мямлил и заикался, пытаясь вспомнить хоть одно чертово девичье имя, но тут Глория звонко рассмеялась.
– Поглядите-ка на него, хорош женишок! – бросила она. – Не можешь даже вспомнить имя своей невесты, а ведь ты и впрямь собрался жениться, не так ли, Брекенридж?
– Да! Собрался! – рявкнул я. – И у меня есть невеста в Боевом Раскрасе! И я прямо сейчас поеду к ней, вот только доберусь до стойла да коня оседлаю – и прямиком к ней! Ну, что вы на это скажете, мисс умница-разумница?
– Вот что я скажу: ты самый наглый врун на всей Медвежьей речке! – сказала Глория. Напоследок она опять посмеялась надо мной, развернула лошадь и направилась обратно к дороге, а я так и остался стоять, злой и беспомощный. – Передавай от меня привет своей невесте в Боевом Раскрасе, Брекенридж! – крикнула она через плечо. – Только для начала вспомни хоть ее имя!
Я ничего не ответил. От слов толку было мало. Вот если бы Глория хотя бы на пять минут обернулась мужчиной, я бы ей задал трепку! Но я стоял и не видел ничего вокруг, и даже ни говорить, ни думать ни о чем не мог, а когда пришел в себя, ее уж и след простыл. Вне себя от злости, я зарычал, отломил какую-то ветку толщиной с человеческую ногу и принялся махать ею во все стороны, ломая несчастные кусты и сдирая зубами кору со всех деревьев, до которых только мог дотянуться. Когда я маленько поостыл, рощица выглядела так, будто по ней прошло торнадо. Но мне полегчало, и я потопал домой, бранясь на чем свет стоит. Едва заслышав меня, все зверье – рыси и пантеры – спешило укрыться подальше в горах.
Домой я заходить не собирался и шел прямиком к стойлу, но, едва вышел из леса, как из дома раздался такой вопль, будто там заперли разъяренного быка, и тут же мои братья – Бакнер, Гарфильд, Джон и Билл – выскочили на улицу и со всех ног побежали в лес. Я подумал, что у папаши, верно, снова разыгрался ревматизм. Он всегда становится немного ворчливым. Я не стал мешкать и оседлал Капитана Кидда. Я был полон решимости осуществить все то, что наплел Глории. Не было у меня никакой невесты в Боевом Раскрасе, но, ей-богу, она появится, и на этот раз ничто мне не помешает. Я отправлюсь в Боевой Раскрас и найду там себе невесту, даже если для этого мне придется поколотить всех до единого жителей города.
Только я, значит, собрался выехать из стойла, как из дома выскочила моя сестра Бразория и как закричит:
– О, Брекенридж! Иди быстрей! Папаша хочет тебя видеть!
– Черт вас всех раздери! – говорю. – Теперь-то что за беда?
Я привязал Капитана Кидда возле дома и вошел внутрь. Мне тут же стало ясно, что папашина ярость поутихла и наступила временная стадия сожаления и раскаяния. Ревматизм всегда так на него действует. Если уж папаша раскаивается, то за что-то давнее. Вот и теперь он, казалось, ничуть не сожалел о том, что еще утром огрел моего брата Гарфильда по голове хомутом для быков.
Папаша лежал на медвежьей шкуре, рядом стояла кружка с кукурузным виски. Увидев меня, он сказал:
– Брекенридж, грехи юности терзают мою совесть. Когда я был молод, я был
