Поэт во главе мятежа…
Однако не это было главным в его внутреннем, духовном движении 1835 года.
9 ноября он начал перекладывать стихами библейскую «Книгу Юдифи».
Притек сатрап к ущельям горнымИ зрит: их узкие вратаЗамком замкнуты непокорным;Стеной, как поясом узорным,Препоясалась высота.
И над тесниной торжествуя,Как муж на страже, в тишинеСтоит, белеясь, ВетилуяВ недостижимой вышине.
Сатрап смутился изумленный –И гнев в нем душу помрачил…И свой совет разноплеменныйОн – любопытный – вопросил:
«Кто сей народ? и что их сила,И кто им вождь, и отчегоСердца их дерзость воспалила,И их надежда на кого?..»
И встал тогда сынов АммонаВоеначальник АхиорИ рек – и Олоферн со тронаСклонил к нему и слух и взор.
В предпоследней строке этого отрывка есть одна деталь, которой нет в библейском тексте, – трон. Царский атрибут. Спор идет между тем, кто «высок смиреньем терпеливым», и человеком на троне – деспотом. И сила, которая дает возможность противостоять деспоту, – высокое смиренье, чистота, высота.
Стоит, белеясь, ВетилуяВ недостижимой вышине.
Пушкин пытался выстроить для себя новую защиту, которая была сродни его прежним декларациям, но без их гордыни – «Ты царь: живи один». Теперь это было уже не для него. Теперь он обращал к себе то увещание, которое когда-то послал декабристам в острог, – «храните гордое терпенье». Гордость – не гордыня. «В молчании добро должно твориться», – писал он в 1835 году. «…Муж на страже, в тишине…»
В неоконченной поэме «На Испанию родную…» (по Соути) готский король Родрик, разбитый в бою маврами, достигает победы духовной. Его оружие – высокое смирение. «Тихий свете» из «Странника».
Теперь Пушкин разрабатывал идеологию отшельничества, отказа от деятельности внешней.
«О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические – семья, любовь etc. – религия, смерть».
Но смирения его хватило не надолго.
31 декабря 1835 года. Пушкин – Бенкендорфу:
«Имею честь повергнуть на рассмотрение его величества записки Бригадира Моро де Бразе о походе 1711 года, с моими примечаниями и предисловием. Эти записки любопытны и дельны. Они важный исторический документ, и едва ли не единственный (опричь Журнала самого Петра Великого).
Осмеливаюсь беспокоить Ваше сиятельство покорнейшею просьбою. Я желал бы в следующем 1836 году издать 4 тома статей чисто литературных (как-то: повестей, стихотворений etc.), исторических, ученых, также критических разборов русской и иностранной словесности; наподобие английских трехмесячных Reviews. Отказавшись от участия во всех наших журналах, я лишился и своих доходов. Издание такой Review доставило бы мне вновь независимость, а вместе и способ продолжать труды, мною начатые».
Итак, кроме «Истории Петра», он занимался и другими трудами, думал о журнальных делах.
Денежный смысл издания был важным, но отнюдь не единственным. Через несколько дней он сообщал Нащокину, что Смирдин предлагает ему 15 000 в год, чтобы он не издавал собственный журнал, а сотрудничал в «Библиотеке для чтения». Это были спокойные, верные деньги. Он отказался. Он хотел иметь свое издание.
1835 год, год тяжких трудов и не менее тяжкого отчаяния, заканчивался новой попыткой прорваться. Переломить судьбу.
Год 1836-й
Меня гнетет, уничтожает мысль, что я при жизни не увижу Россию свободную на правилах мудрой конституции. При всяком добром намерении, так сказать, падают руки, когда вспомню, что я осужден прожить вторую половину своего века в том порядке вещей, который существовал доселе. Это печально, грустно, ужасно, унизительно.
Н. Тургенев1
14 января 1836 года граф Бенкендорф известил министра народного просвещения Уварова, что государь разрешил Пушкину издавать трехмесячный журнал.
Началась эпопея «Современника».
Издание журнала стало поводом для нового периода травли. Теперь это была уже не грубая полемика, не доносительная критика, не пасквили. Теперь это было просто глумление.
В конце 1835 года Пушкин, чтобы помочь бедствующему литератору Люценко, устроил издание его вполне бездарного перевода Виландовой поэмы «Вастола». И соответственно на обложке было указано: «Издал А. Пушкин». Этим немедленно воспользовался Сенковский. Для талантливого, умного, злобного Сенковского все средства в борьбе с конкурентами были хороши. Он сделал вид, что принял вирши Люценко за стихи Пушкина. Последовали издевательские похвалы. В январе 1835 года «Библиотека для чтения» сообщала:
«Важное событие! А. С. Пушкин издал новую поэму под названием “Вастола, или желания сердца” Виланда. Мы ее еще не читали и не могли достать, но говорят, что стих ее удивителен. Кто не порадуется новой поэме Пушкина? Истекший год заключился общим восклицанием: “Пушкин воскрес!”»
Через некоторое время гаерство Сенковского по этому поводу возобновилось:
«…Я читал “Вастолу”. Читал и вовсе не сомневаюсь, что это стихи Пушкина… Это его стихи. Удивительные стихи!»
В этой ситуации оживилась и булгаринская группа.
Один из сотрудников «Северной пчелы» сетовал, что
«поэт переменил золотую лиру свою на скрипучее, неумолкающее, труженическое перо журналиста; он отдал даром свою свободу…»
Причем повод для этого был якобы самый неблаговидный – Пушкин, оказывается, желал
«иметь удовольствие высказать несколько горьких упреков своим врагам, т. е. людям, которые были не согласны с ним в литературных мнениях, которые требовали от дремлющего его таланта новых совершеннейших созданий, угрожая в противном случае свести с престола ‹…› его значительность… Может быть, поэт опочил на лаврах слишком рано, и, вместо того чтобы отвечать нам новым поэтическим произведением, он выдаст толстые тяжелые книжки сухого и скучного журнала, наполненного чужими статьями. Вместо звонких, сильных, прекрасных стихов его лучшего времени читаем его вялую, ленивую прозу, его горькие и печальные жалобы. Пожалейте поэта!»
Но хоронили Пушкина не только враги-конкуренты. Литературная смерть его была несомненным фактом для многих современников. Белинский писал чуть ранее:
«“Борис Годунов” был последним великим его подвигом; в третьей части полного собрания его стихотворений замерли звуки его гармонической лиры. Теперь мы не узнаем Пушкина: он умер или, может быть, только обмер на время … По крайней мере, судя по его сказкам, по его поэме “Анджело” и по другим произведениям, обретающимся в “Новоселье” и “Библиотеке для чтения”, мы должны оплакивать горькую, невозвратимую потерю».
Нет, совсем не только враги хоронили Пушкина. В 1836 году дочь Карамзина Софья писала своему брату Андрею о Пушкине,
«которого разбранил ужасно и справедливо Булгарин, как светило, в полдень угасшее. Тяжело сознавать, что какой-то Булгарин, стремясь излить свой яд на Пушкина, не может ничем более уязвить его, как говоря правду!»
Атмосфера вокруг него была такова, что ни один журнал не считал возможным за него вступиться. Возмущенный статьей в «Северной пчеле» князь Одоевский решил ответить и написал резкую статью «О нападениях петербургских журналов на Пушкина». Опубликована она была… в 1864 году. Одоевский сам написал на полях одного экземпляра рукописи:
«Писано незадолго до кончины Пушкина – ни один из журналистов не решился напечатать, боясь Булгарина и Сенковского».
Литератор Дружинин вспоминал потом:
«Переносясь мыслью в отдаленные годы нашего детства, совпадавшие с годами лучшей деятельности Пушкина, мы находим себя в необходимости сказать, что великая часть читателей делила заблуждения критиков – врагов Пушкина. Мы помним дилетантов старого времени, входивших в гостиную с книжкой “Современника” или “Библиотеки для чтения” и говоривших: “исписывается бедный Александр Сергеевич: не даются больше стихи Пушкину!”»
Ужас положения был в том, что публика не желала видеть Пушкина-мыслителя. Она требовала звучных стихов. На него смотрели только как на поэта. Причем поэта романтического.
Пути Пушкина и русского читателя разошлись.
Уже с начала тридцатых годов публика и многие литераторы удивительно быстро теряли представление о том, кто есть Пушкин.
В апреле 1834 года Пушкин писал Погодину:
«Общество Любителей поступило со мною так, что никаким образом я не могу быть с ним в сношении. Оно выбрало меня в свои члены вместе с Булгариным, в то самое время, как он единогласно был забаллотирован в Английском клубе (NВ в Петербурге) как шпион, переметчик и клеветник, в то самое время, как я в ответ на его ругательства принужден был напечатать статью о Видоке… И что же? В то самое время читаю в газете Шаликова: Александр Сергеевич и Фаддей Венедиктович, сии два корифея нашей словесности, удостоены etc., etc. Воля Ваша: это пощечина».
