— Извини, я просто очень волнуюсь. Конечно, надо же тебе все объяснить… Понимаешь, так получилось, что я вчера видела тебя с Варей. Вадим, оставь Варю в покое! Пожалуйста!
— Варю? Какую Варю? Я ничего не понимаю…
— Варя — это моя дочь. Вернее, падчерица. Я вчера видела тебя вместе с ней. Случайно. Пожалуйста, Вадим.
— Ах, Варя… Да, да, конечно… Да, теперь понятно… Надо же, как тесен мир… Значит, Варя — твоя, как ты говоришь, падчерица? Надо же, как забавно. И… что, в этом и заключается твоя просьба?
— Да, именно в этом. Я не хочу, чтобы она… чтобы она… Как бы тебе это объяснить получше? Понимаешь, она девочка очень доверчивая, очень увлекающаяся. Как вобьет себе чего-нибудь в голову… Проблема в том, что она успела в тебя жутко влюбиться. И я бы не хотела усугублять…
— Да, она очень милая девочка… Значит, она твоя падчерица… Надо же! Но ты не думай, я вовсе ничего такого… Я и не собирался ничего такого…
— Да знаю, знаю. Ты просто иногда любишь проводить время в обществе молоденьких девушек. Я помню. Я даже с одной из них познакомилась, ее Оксаной звали. Она мне все так здорово про тебя и про себя растолковала тогда, десять лет назад…
— Оксана? Какая Оксана? Не помню я никакой Оксаны… И вообще… О чем мы сейчас с тобой говорим, Бася? Оксана какая-то… Ты лучше скажи мне, почему ты тогда уехала так внезапно? Ничего не объяснила, не сказала… Я бы понял… У тебя кто-то был, да?
— Нет. Никого у меня не было.
— Но как же… Соседка сказала — худенький, рыженький. Я ведь поехал за тобой тогда… Объясни хотя бы теперь, кто он, этот худенький, рыженький. Откуда взялся? Ты с ним встречалась, да?
Он и сам удивился — насколько свежо прозвучали в его голосе нотки ущемленного мужского достоинства. Десять лет прошло, а они, смотри-ка, не умерли! Да и Басин голос вдруг зазвенел теми же нотками, сквозила в нем неутоленная обида, молодая, слезливая, свеженькая.
— Я? Это я должна тебе что-то сейчас объяснять? — чуть подавшись вперед и сверкнув в него гневно распахнутыми глазами, проговорила она, захлебываясь яростной обиженной торопливостью. — Да это же ты… ты сам… Ты разговаривать со мной без раздражения не мог, ты на меня смотреть не мог! Ты же мной тяготился ужасно! Я же все видела, все чувствовала! Да ты… ты… И Оксана твоя мне все рассказала… Что мне оставалось делать? Ждать, когда ты сам о разводе заговоришь? Я просто больше не смогла, не смогла…
— Странно… Правда, как странно все! А мне тогда казалось, что у нас абсолютно нормальная, рядовая семья… Никакого развода у меня и в мыслях не было. А что раздражался… Ну да, раздражался, наверное. На самых родных и самых близких всегда раздражение выливается просто потому, что они по определению самые родные и самые близкие. Потому что знаешь — они поймут. Видимо, ошибся я в тебе, не понял чего-то…
— Да. Выходит, ошибся. А впрочем, ладно. К чему теперь об этом? Будем считать, что это я оказалась плохой женой. И… плохой мачехой. И сейчас тоже… Боюсь спросить… Вот сижу и трушу отчаянно — я про Глеба боюсь спросить, Вадим… Как он?
— Да нормально! Неплохой парень вырос. Самостоятельный. Он тебя искал потом, кстати. Я не стал искать… Ну, после того, как за тобой съездил… А он искал.
Распахнув глаза, Бася подалась вперед, глянула на него виновато и радостно.
— Что, правда? Неужели Глебушка… Он искал меня? Правда?
— Ну да… Твой мобильный не отвечал, и он поначалу к тетке твоей сунулся, а она его послала куда подальше. Сама, говорит, не знаю о ней ничего.
Они снова замолчали, и снова вовремя появилась официантка, деловито расставила на столе принесенный заказ. Бася тут же ухватила слегка дрожащими пальцами стакан с водой, сделала несколько торопливых глотков.
— Значит, у тебя все было хорошо эти годы… — не спеша отхлебнул кофе Вадим.
— Да. У меня все хорошо. И давай не будем ворошить прошлое. Как получилось, так получилось. А что Глебушку я тогда бросила, так меня уж Бог наказал… Если б ты знал, как я рада, что у него все хорошо! Ты ему… привет передавай. Скажи, что я его помню, все время помню… А впрочем, не говори ничего, не надо. И впрямь, не стоит ворошить…
— Да, не стоит. И все-таки — откуда он взялся, тот мужчина, Варин отец? Сейчас-то уж можно сказать…
— Откуда взялся, говоришь? Да ниоткуда! Случайный попутчик, в поезде познакомились.
— А где он сейчас, этот ловкий счастливый попутчик?
— Умер…
— Прости. Я ж не знал. И… что было дальше?
— Да ничего. Я ж тогда в таком состоянии была — лучше не вспоминать! Ты все время раздражался, дома не ночевал… Помнишь? А потом еще эта Оксана пригласила меня сюда, именно в это кафе. И нанесла удар под дых. Сбила в нокауте. Поговорили мы с ней откровенно… Ты знаешь, я тогда вообще плохо соображала. А как, по-твоему, чувствует себя человек, которого сбили в нокауте?
— Эх ты, Бася, Бася… Что это значит — поговорили? Да мало ли что может наговорить какая-то там девица! Эх ты… Взяла и уехала в никуда… Глупая ты девочка. Поверила Оксане какой-то. Глупая, добрая и доверчивая. Ну нельзя же так жить, подставляясь под все летящие в тебя ножи! Нельзя быть такой сумасбродно ранимой!
— Да. Нельзя, наверное. Но я живу, как видишь. Глупая, сумасбродная, ранимая. Прости, уж какая есть. И вот еще что, Вадим… Тебе, наверное, официальный развод нужен? Так я готова исполнить все формальности, пожалуйста.
Он будто и не услышал ее последних слов. Сидел, качал головой, улыбался грустно. Потом поднял на нее глаза, повторил, как заклинание:
— Глупая, глупая Бася…
— Я пойду, Вадим, — резко отодвинула она от себя стакан с недопитой водой. — Так мы договорились насчет Вари?
— Что? Ах да, конечно…
— Надеюсь, тебе не надо напоминать о деликатности? Варя, знаешь ли, тоже очень ранимая. Не из твоего огорода ягодка! — не удержавшись, добавила она язвительно. — Ты уж давай, Оксанами пробавляйся, они не ранимые. И не глупые. И не сумасбродные. Договорились?
Прикуривая, он лишь досадливо кивнул. Бася поднялась со стула, торопливо пошла к выходу, лавируя между столиками. Не отрываясь, он смотрел ей вслед, пока она не скрылась в проеме. Потом рассеянно стряхнул пепел с сигареты — аккурат попал в чашку с кофе, и стал наблюдать удивленно, как расплывается по его поверхности серая пепельная пленка. Нет, и в самом деле, что происходит? Чего он вдруг нервничает так? А главное — злится. Даже тогда, десять лет назад, он так не злился. И вообще… Чего она сейчас-то в его личную жизнь полезла? Он и сам знает, в каком огороде какие ягодки водятся! Раньше, помнится, его жена такой язвительной не была. Не смела…
