наверху открылась щель в два пальца, и оттуда хлынула вода. Я попробовал на язык — соленая. Ринулся к выходу — он не раздвинулся. Меня захватили, как в мышеловку. Вода заполнит мой тайник часа через два, и я утону. Прячу бумагу в бутылку, закупориваю, стараюсь расширить щель, чтоб выбросить бутыль из каюты. Ребята, вспоминайте шотландца Биска! Предупредите тех, кто едет на „Амелии“, что подмен совершился. Остерегайтесь капитана Грегуара!
Менд-месс!»
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Глава двадцать шестая
Дочь сенатора
⠀⠀ ⠀⠀
— Милая моя, ты ведешь себя не-при-лично, — сказал сенатор Нотэбит своей дочери Грэс, лежавшей на кушетке укрепив обе ноги выше головы, на спинке отцовского стула.
— Очень может быть, папа, — ответила Грэс. — Я ничего не имею против твоих замечаний. Если это тебе нравится, говори сколько угодно.
— Дело не в том, нравится ли это мне, дочь моя, — внушительно возразил сенатор, — а в том, чтобы ты приняла мои слова во внимание.
— Не считайся со мной, дорогой папочка. Недоставало еще, чтоб мой отец считался с такой глупой девчонкой, как я! Умоляю тебя, делай только то, что тебе нравится.
Сенатор помолчал несколько минут, сбитый с толку. Он, впрочем, был недаром сенатором и недаром посещал официальные и домашние приемы президента. Высморкаться и снова приступить к делу ему ничего не стоило.
— Ты ведешь себя не-при-лично, — начал он опять. — Ты не отстаешь от Вестингауза буквально ни на шаг. Я понимаю, если б это было из нежного чувства… Многие браки в Нью-Йорке проистекали от нежного чувства, порожденного качкой на пароходе и другими явлениями гальванического порядка, возможными на океане. Но в данном случае дело, очевидно, не в нежном чувстве.
— Папа, как ты можешь говорить мне подобные вещи! — с негодованием воскликнула Грэс, вскочив с кушетки. — Как ты можешь злоупотреблять тем, что я сирота, что у меня нет матери! Ах!.. — Она немедленно разрыдалась, забив ногами об пол и тряся головой с такой силой, словно это была не голова, а спелая яблоня.
— Но что же я такое сказал? — пробормотал смущенный сенатор.
— Ты сказа-ал… ты ска-зал… — рыдала несчастная Грэс. — Ты сказал о гальванических… нет, я не могу повторить…
— Ну, будет, будет! — миролюбиво произнес сенатор, хлопая дочь по спине. — Я ведь знаю, что ты у меня славная девочка, Грэс, ты у меня хорошая девочка, воспитанная девочка. Не рыдай таким ужасным образом, это повлияет на твои легкие!
— Н-не буду, папа, дорогой… — плакала Грэс. — Ах, ты не знаешь, как у меня тяжело на душе, когда вспоминаю, что у меня нет мамы!.. Мой гардероб, ты знаешь… и шляпки… и никто, никто, никогда!..
Ноги Грэс опять выразили намерение забарабанить по полу. Сенатор был совершенно уничтожен. Он раскис и утер слезу. Он полез в боковой карман за бумажником.
— Полно, полно, Грэс! На континенте мы все это приведем в порядок. Ты увидишь, душечка, что отец тоже имеет значение в таких делах, как гардероб.
— И шляпки! — воскликнула Грэс.
— И шляпки, цыпочка. Поцелуй своего папу. Спрячь в сумочку эту бумажку.
Грэс прикоснулась к отцовской щеке, спрятала бумажку в сумочку и свернулась на кушетке калачиком.
Между тем сенатор, удалившись в свою собственную каюту, предался сладким и горделивым мыслям.
— Совсем как покойница-мать! — шептал он про себя с чувством. — Такая же кроткая, ласковая, незлопамятная. Приласкаешь ее, утешишь пустячком — и сейчас же все забудет. Ребенок, совершенный ребенок…
Он мирно растянулся на кровати, смежил глаза и заснул.
Между тем ребенок, полежав некоторое время, вскочил, прислушиваясь к храпу своего отца, пригладил кудри и, сунув что-то за широкий шелковый кушак, тихонько выбрался из каюты.
Банкир Вестингауз, похудевший и постаревший, сидел у себя за привинченным к полу столиком, пил виски с содой и лихорадочно просматривал нью-йоркские газеты. Этот старый развратник был выбит из строя. Он испытывал нечто похожее на меланхолию. Он тосковал по таинственной Маске, ушедшей от него в один майский день и больше не возвратившейся.
В каюту постучали.
— Войдите, — пробормотал он рассеянно.
Дверь отворилась, кто-то быстрыми шагами вошел в каюту, остановился близехонько от него, и не успел Вестингауз поднять глаз, как навстречу ему устремилось дуло прехорошенького дамского револьвера и женский голос грозно произнес:
— Руки вверх!
Вестингауз за всю свою банкирскую практику не испытал подобного потрясения. Он хотел было поднять руки, но они тряслись и положительно отказывались оторваться от поверхности стола.
— Руки вверх, старая крыса! Раз, два!..
— Мисс Нотэбит, — взмолился Вестингауз, разглядев наконец кудрявого бандита, — я согласен поднять руки, как только они поднимутся. У меня слабое сердце… Опустите эту вредную игрушку вниз.
— И не подумаю, — спокойно ответила Грэс. — Я буду держать ее до тех пор, пока не узнаю от вас все, что мне нужно. Негодяй, тиран, деспот, дарданелльский турок, куда вы дели Маску? Отвечайте сию минуту, где она? Куда вы ее запрятали?
— Поистине, мисс Нотэбит, вы в роковом заблуждении. Я раздавлен, покинут, я брошен, она бежала от меня, я страдаю, а вы задаете мне вопросы, которые я сам готов задавать с револьвером в руках!
— Так я и поверила… — протянула мисс Грэс. — Выкладывайте доказательства, старичок!
Вестингауз в бешенстве прикусил губу. Он схватил со стола газеты, целый ворох газет, и швырнул их в лицо мисс Нотэбит.
— Читайте! — простонал он с отчаянием.
Грэс подобрала газеты одной рукой, держа другую с револьвером на уровне банкирского носа. Она тотчас же увидала несколько объявлений, подчеркнутых красным карандашом:
⠀⠀ ⠀⠀
«Банкир Вестингауз умоляет Виви вернуться, обещая за это все свое состояние».
«Банкир Вестингауз предлагает Виви в случае ее возвращения к нему законный брак».
«Банкир Вестингауз просит Виви зайти к нему только на одну минуту, чтоб получить брильянтовое колье…»
⠀⠀ ⠀⠀
— Гм! — произнесла Грэс недоверчиво, прочитав все эти объявления. — Но тогда чего ради вы поехали в Европу?
— Я собираюсь омолодиться, сделать себе прививку Штейнаха, — пробормотал Вестингауз закашлявшись.
Грэс окинула его презрительным взглядом и надула губки.
— И этот человек, — произнесла она уничтожающим тоном, — этот человек волочится за самой красивой женщиной в мире! И я считала его деспотом! Фи!
Она хотела попятиться к дверям, все не опуская своего револьвера, как вдруг глаза ее упали на другое объявление в последнем номере нью-йоркской газеты, только что сброшенном на «Торпеду» воздушной почтой. Там извещалось о скромном торжестве, состоявшемся в особняке Морлендеров на Риверсайд-Драйв: в тесном кругу своих близких,
