Тамсин стянула с него льняную рубашку, ухватившись за нее обеими руками. Уильям обратил внимание, что, если Тамсин и делала что-то левой рукой, она всегда держала ее сжатой в кулак. Сейчас на руках девушки не было перчаток, и мужчина заметил, что тыльная сторона ее левой руки была совсем узкой.
Тамсин отложила рубашку в сторону и опустилась на скамью рядом с Уильямом. Спиной он ощущал прохладу ночного воздуха, а груди и рукам было горячо от жаровни.
– Ты потерял много крови, – заметила Тамсин. – Приляг. – Она мягко, почти без усилия коснулась его груди, заставляя лечь. Прикосновение ее ладони обожгло его кожу; он послушно откинулся на груду подушек.
В нескольких футах от скамьи Нона пальцем помешивала содержимое маленького глиняного горшочка. Усмехнувшись, она что-то сказала внучке, потом подошла к скамье и села по другую сторону от Уильяма.
– Что она сказала? – поинтересовался он.
– Она считает тебя красивым мужчиной. Почти как цыганские мужчины, которые хорошо известны своей привлекательностью.
Нона снова что-то сказала. Тамсин ответила, а потом повернулась к Уильяму:
– Бабушка говорит, что наложит на твою рану целебную мазь, рана заживет, но останется шрам. Она говорит, твоей жене это понравится. Мужчины выглядят лучше, если их тело украшают шрамы. Значит, мужчина храбрый. Так говорит бабушка.
– У меня нет жены. Зато шрамов уже больше, чем достаточно.
– Я говорила ей. Эти, похоже, остались от страшных ран, – мягко проговорила Тамсин.
Она дотронулась до шрама на его подбородке и длинного блестящего рубца, пересекающего плечо спереди. Ее нежные прикосновения были ему удивительно приятны.
– Игры с мечом в детском возрасте, – пояснил Уильям.
– Надеюсь, с тех пор ты стал опытнее, – заметила девушка.
– Да уж, – подтвердил он, засмеявшись.
Нона щелкнула языком, прикладывая к ране смоченную водой ткань, и что-то сказала.
– Она говорит, что я не должна дотрагиваться до тебя, – объяснила Тамсин. – И еще она говорит, что твои рубцы – это маленький недостаток. – Широко раскрытые глаза девушки смотрели серьезно. – Некоторые мужчины имеют гораздо более крупные недостатки, поверь мне. Гордись своей красотой и совершенством своего тела.
Каким-то непостижимым образом он догадался, что последние слова она добавила от себя, ее бабушка этого не говорила.
Нона наложила на рану мазь, заполнив ею дыру, и сжала ее края. У Уильяма вырвался глухой стон, когда женщина принялась туго бинтовать его руку тонкими полосками материи. Она быстро соорудила перевязь, уложила в нее раненую руку, а потом обтерла кровь с его руки.
– Спасибо, мадам, – отчетливо, чтобы Нона сумела его понять, поблагодарил он, приподнявшись на скамье.
Она бесцеремонно пихнула его в грудь, укладывая на подушки.
– Не стоит благодарить меня, приграничный manus, – ответила Нона и одарила его беззубой, но очаровательной улыбкой.
Брови Уильяма удивленно полезли вверх.
– Она немного знает английский и, когда хочет, пользуется им, – пояснила Тамсин и взяла в руки его кожаный дублет. – Мой дедушка может заштопать дыру на рукаве. Это отличная вещь. Испанская, я думаю, судя по крою и этим валикам на плечах.
– Да. Я купил его в Эдинбурге у портного, которому испанский купец привозит ткани и кожи.
Нона наклонилась вперед и пальцем постучала по коже дублета, издав при этом какие-то восклицания на своем языке. Было совершенно очевидно, что она восхищена качеством дуб лета.
– Она любит хорошие вещи, – сказала Тамсин.
– Я пришлю ей что-нибудь в подарок, в знак благодарности, – отозвался Уильям. – Что ей больше нравится: шелка или драгоценности? Испанская кожа? Я в долгу у твоей бабушки за то, что она занималась моей рукой.
– Ей мог бы понравиться любой подарок, Уильям Скотт. Но ты угодишь ей больше, если пришлешь что-нибудь блестящее.
– Тогда я пришлю несколько драгоценных безделушек и кусок шелка.
– Только не красного цвета, – быстро проговорила Тамсин. – Она никогда не носит красное.
– Но красный цвет был бы ей очень к лицу. – Уильям посмотрел на девушку и шепотом добавил: – Как и тебе.
Про себя же он подумал: «Более чем к лицу! Она была бы фантастически красива в красном. Даже красноватый свет жаровни добавлял пламя на ее щеки и заставлял сиять ее глаза».
– Я тоже никогда не надеваю одежду красного цвета, – сказала Тамсин, – потому что этот цвет любила моя мать. В знак скорби мы не носим одежду ее любимого цвета.
– Соболезную. Она скончалась недавно?
– В тот день, когда я родилась.
Уильям, ошеломленный, взглянул на девушку.
– Что, это случилось двадцать лет назад?
Тамсин смутилась. По щекам разлился жаркий румянец.
– Даже больше, – наконец ответила она. – Такой у ромал обычай. Мы всегда помним о тех, кого любили и потеряли, – объяснила девушка. – Имя моей матери никогда не должно произноситься вслух. Даже если другой человек носит такое же имя, мы никогда не называем его этим именем. Семья умершего никогда не ест его любимую пищу, любимые песни умершего никогда не поются. Моя бабушка не носит красную одежду, я тоже. А мой дедушка больше не ест мед, потому что мед очень любила его дочь. Ты можешь подумать, что это странный обычай, но цыгане так выражают свою скорбь.
– Я понимаю, – приглушенным тоном произнес Уильям. И еще тише проговорил: – Я понимаю.
Он отвернулся, думая о своем отце и о собственном отвращении к арканам и петлям, о том, как при виде дуба на него накатывают воспоминания, хорошие и печальные. Он думал о том, как улыбка его собственной дочери могла временами до такой степени напоминать Джен, что он не выдерживал и отворачивался.
– Цыгане любят со всей страстью, – добавила Тамсин, будто стремилась защитить традиции народа, к которому принадлежала ее мать. – Они не так легко отпускают своих мертвых. Если они любят кого-то, то всю жизнь.
– Это самый лучший способ любить, – согласился он. Ее слова глубоко тронули его сердце, вновь всколыхнув боль от потери отца, а потом и Дженни Гамильтон. – Никто не забывает своих любимых, красавица, – сказал он наконец.
– Мне повезло, – произнесла Тамсин. – Я потеряла только одного человека, свою мать, но я не успела даже узнать ее.
– Действительно повезло, – прошептал он. – Скажи мне, а что бы ты хотела для себя, Тамсин-цыганка? Нона получит безделушки и шелк. А что может порадовать тебя? Тебе я тоже многим обязан.
– Мне ты ничего не должен. Ты спас мою жизнь в замке Масгрейва. – Она машинально коснулась едва заметных следов от веревки, которые остались на горле у основания шеи. При виде этих отметин Уильям вновь испытал гнев.
