– В прошлом он подрывник тот ещё, а вообще – знаменитый пианист. Видел его пальцы?
Сиф вспомнил удивительно длинные и тонкие, словно ветви сухого дерева, пальцы пенсионера. Пианист? Вполне возможно. Ведь пальцы могут только выглядеть столь хрупкими, кто знает, какая на самом деле в них заключена сила…
– А его ты тоже заставлял неподвижно позировать для твоих «военных хроник»? – губы маленького офицера помимо воли расползлись в улыбке, стоило такой картине нарисоваться в воображении.
– Не смешно, – на всякий случай обиделся Тиль. Сиф спохватился, что для художника каждая эмоция сейчас звенит во внутреннем оркестре чувств оглушительно. Обижаться и радоваться одновременно для него ничего не стоило. А уж контрастно, попеременно – тем паче.
– Я же не над тобой смеюсь, – на всякий случай объяснил мальчик. Тиль послушно закивал, но обиженное выражение лица человека-наброска никуда не делось. Видимо, на то, чтобы исправить этот портрет, неведомому художнику требовалось порою некоторое время.
– Нет, он сидел и пил чай, а я рисовал. Это от тебя мне нужна была смесь нетерпения, лёгкого раздражения и скуки одновременно, – раскрыл карты Тиль. Сиф поразился, как точно Тиль уловил то, что он чувствовал… и ему стало немножко не по себе.
– А… Да, конечно, – с некоторым трудом выдавил он и по давно укоренившейся привычке спрятал взгляд, переведя его на часы. О, оказывается, четверть часа – это очень короткий промежуток времени. – Тиль, мне уже точно пора.
С этими словами мальчик-офицер встал, одёрнул рубашку и впервые взглянул на Тиля сверху вниз. Уже ставшая родной угольная макушка – как будто Тиль нырял рыбкой в дымоход – вдруг уткнулась в подтянутые вверх колени. Беспокойные пальцы художника пытались ухватить воздух, но у них не удавалось победить газовую стихию. Трагикомичная поза и совершенно потерянный взгляд царапнули изнури грудную клетку Сифа… а он ничего уже не мог поделать. Включился непререкаемый рефлекс «командир велел», и оставалось только послушно надеть куртку и отправиться к трамвайной остановке.
– Пока… Тиль, – неуверенно сказал мальчик и сглотнул. Прощаться не хотелось, энтузиазма не прибавляло и то, что обещал ещё встретиться только разум. Сердце же не знало наверняка, поэтому не торопилось возражать или соглашаться, продолжая размеренно и почти незаметно стучать в ребра и гнать кровь вспять.
Тиль рывком вскочил на ноги и снова сгрёб мальчика в охапку, слегка закружившись на месте, словно не рассчитав движения.
– Эти твои погоны…
– Почему ты надел вчера красную футболку? – вырвалось у Сифа прежде, чем он успел хоть немного подумать.
Тиль медленно ослабил хватку и очень тоскливо вздохнул:
– Контраст – основа композиции.
Впрочем, он, кажется, прекрасно понял, что имел в виду Сиф.
– Ты хочешь знать более точный ответ? – на всякий случай спросил Тиль. Сиф представил себе это и вздрогнул под ставшими уже привычными «беспокойными ручками».
– Знаешь, – он всухую сглотнул, – наверное, нет.
Друзья постояли какое-то время молча, покачиваясь с ноги на ногу, словно баюкая друг друга, на пороге комнаты и коридора, и всё не решались сделать последний шаг прочь. В коридоре пол был выстлан линолеумом, и босые ноги Тиля на мгновенье прилипали к нему, производя характерный «липкий» шорох. Где-то над головами тикали весьма концептуальные часы – висящие против зеркала и идущие наоборот. Время отматывалось назад – тик-так… и Сиф неожиданно обратил внимание, что лицо Тиля стало совсем новым, другим. Таинственный художник-автор словно совершенно заново его перерисовал, потому что таким спокойным лицо раньше просто не могло быть.
– Теперь тебе легче? – спросил мальчик неуверенно.
– Наверное, я всё же смогу попрощаться, – Тиль разжал руки. – ПС – неоценимая вещь.
– Оценить её точно сложно… – Сиф содрогнулся, вспомнив всего лишь неясный отголосок своих ощущений во время голода-ломки.
«Тик-так», – напомнили часы, производя вместе с тиканьем ещё целый набор чуть слышных шорохов и щелчков. Казалось, внутри часов поселился настоящий сверчок.
– До встречи, – немного растерянно произнёс Сиф, вняв часам, и вбил ноги в кроссовки, не удосужившись найти ложечку для обуви.
– Уже? – обречённо, но довольно спокойно вздохнул Тиль и столь же растерянно и неуверенно ответил: – До встречи.
Сиф открыл дверь и шагнул за порог – точно с дерева прыгнул. Хотелось обернуться, но Сиф и так знал, что его друг стоит в коридоре и смотрит вслед. А лицо у него – как у потерявшегося ребёнка, этого не под силу скрыть даже ПС.
Сиф ускорил шаг и через ступеньку бросился вниз по лестнице. Когда почти не успеваешь отдавать команду ногам, куда наступать, и только надеешься, что нога не ошибётся на пять сантиметров, что ты не полетишь из-за этого кубарем, – некогда думать о лице Тиля. Некогда вообще думать, даже ступеньки не успеваешь считать – в конце концов, это просто чуть замедленное падение с лестницы.
Тиль был благодарен другу, что тот исчез решительно, без терзаний и раскачки. Долго провожать Тиль попросту не умел. И не любил – до сих пор с содроганием вспоминал прощание с Крысом. Они ведь думали – круче них нет никого на свете. Они ведь думали, что научились главному в этой жизни – убивать, не видя во враге человека. И вдруг одним махом их выбросило из войны прочь, и оказалось, что жить-то они и не умеют. Особенно – жить вне привычной стаи-семьи, где, пока ты сильный, за тебя порвут любому глотку.
Правда, если ты станешь беспомощным, тебя бросят, стараясь не глядеть в глаза, как оставляют уличного щенка, которого накормили сосисками, с которым поиграли, но взять не хотят или не могут. Но кто об этом думает, пока ты силён и крут, пока ты – названный брат и помощник атамана?!
… Они прощались ночью в «детской комнате» отделения милиции, в котором оказались, не успев уйти от ночной «облавы» на беспризорников. Впервые Стая расставалась, глядя друг другу в глаза, и никто из них не знал, что сказать. Той ночью один из них, Чук, просто и обыденно сошёл с ума. Ещё двоих потом увезли в больницу – по ним ударила ломка от сильных переживаний, а ПС уже давно неоткуда было достать. Крыс рыдал, уткнувшись в плечо Тиля, а Тиль… Тиль не знал, что можно ему ответить. Понёс какую-то чушь, заставил Крыса на себя обидеться. Думал, так легче будет… оказалось – тяжелее. До сих пор тяжело.
Им казалось – так не бывает. Война и жизнь для них были равнозначны.
Наутро им сказали, что война закончилась шесть месяцев назад.
… Скали не умеют прощаться. Хорошо, что Сивый ушёл решительно и быстро. А то было бы, как с Крысом. Навкино болото, а ведь Крысик тоже был белобрысым и маленьким! Случайность, судьба… или просто напомнил, и только поэтому возникла дружба?..
