зайца он снял мастерски и столь же ловко надел ее на специальное приспособление, которое обозвал пяльцами и поставил сушится. Я глядя на это действо понял, что тоже так умею, но похуже и не так шустро.
Вечером, лежа на лавке попытался проанализировать в спокойной обстановке все происшедшее со мной с момента попадания личности Алексея Щербакова в тельце двенадцатилетнего подростка Леньки Забродина, по прозвищу «Немтырь». Как такое могло произойти я вряд ли когда либо узнаю. Да это не так уж и важно. Если бы я верил в существование бога, то можно было бы сослаться на божий промысел. Стоп! Как это если бы верил? Я верю! «В какого бога это ты веришь? В того, который позволил уродам убить у тебя на глазах отца с матерью или в какого то другого бога?». А ведь прав, прав старик. Боль и ненависть на мгновение захлестнули сознание. Я снова, в который уже раз, очнулся на той дороге. Двое или трое возились за кустами, что то там делая. Двое в рванье смотрели на лежащего и подергивающего ногами неказистого мужика. Под головой его растеклась темная жидкость. Неподалеку лежал ничком отец с топором в мертвой руке. Высокий рябой мужик, одетый получше и почище остальных, стоял возле нашей телеги и копался в мешке с едой. Вот он оставил мешок и прислушался:
— Едет кто то. Обоз похоже. Эй вы! Бабу бросьте! Уходим. Пискун хватай мешок с жратвой. Чалый с Цыганом, лошадь выпрягайте, Горбатого на лошадь. И быстро, быстро.
— Рябой чё с ним возиться, дохлый он уже. Мужик ему башку топором расколол.
— Хош поспорить со мной? Делай, што говорю! Отвезем подальше и бросим. Здесь оставлять не след. И топор заберите.
Проследив за подельниками, Рябой подошел к лежащему отцу и вытащив из-за голенища нож ткнул этим ножом уже мертвое тело. Потом быстро заскочил за кусты и дважды резко взмахнул рукой. Затем сделал несколько шагов ко мне, но услышав близкий шум двигающегося обоза, махнул рукой и нырнул в кусты вслед за подельниками. Я кое как поднялся и на заплетающихся ногах потащился к дороге. Не дошел, упал, но меня заметили.
Я никому не рассказывал про это. Горе и ненависть перехватывали горло и я не мог говорить. Но я запомнил тебя, Рябой, крепко запомнил. Ведь это ты там в кустах маму убил. И наверняка это ты ускользнул от деда и если есть на свете справедливость, то мы с тобой встретимся, Рябой. Я не верю в этого бога. Ты прав старик. Я не верю, но буду ему молиться — молиться о встрече. Ты напрасно не зарезал пацана, Рябой. Ненавистью жить нельзя и я снова запрячу эти воспоминания в самый дальний уголок, но не забуду, нет не забуду. Я не граф Толстой и щеки подставлять не буду, и если мы встретимся, то я узнаю тебя, Рябой, ну а там посмотрим. Ведь не зря же ко мне вселился этот старик из будущего. Он много чего знает и я теперь не испуганный семилетний пацан. Тебе понравится, Рябой.
Я поднялся с лавки, оделся и вышел на крыльцо; душно в хате. Полная луна сияла над селом. Снег таинственно мерцал и переливался в холодном лунном свете. Легкий мороз охладил тело и разгоряченную голову. Я вдыхал чистый морозный воздух и успокаивался. Ну что такого, что я теперь не Ленька Немтырь и не старик Алексей Щербаков. Память то, и того, и другого у меня в голове. Остается все это как то утрясти, расставить по ранжиру и обратить себе, новому, на пользу все: и молодость, горячность и жажду действий Леньки Немтыря, и опыт, знания и осторожность старика Алексея Щербакова. Еще с дедом надо определиться: рассказать ему, что ли обо всем? А то он как то странно на меня посматривает в последнее время. А зайду-ка я завтра к Бабе Ходоре, посоветуюсь. Заодно и насчет Катьки Балашовой удочку закину. Надо на будущее команду подбирать. Трое вон уже есть и Катька лишней не будет, да и нравится она мне.
Все это я и рассказал сейчас Бабе Ходоре. Она выслушала меня не перебивая. Лишь в конце рассказа произнесла:
— Досталось тебе, врагу не пожелаешь.
— Не мне Феодора Савватеевна, не мне. Досталось Леньке Немтырю. Я не он, хотя и унаследовал его память и тело, но память старика из будущего я тоже унаследовал. Теперь я и не Немтырь и не старик. Я теперь нечто среднее.
— А встретишь того Рябого, убьешь его?
— Да, что ты Феодора Савватеевна, зачем же убивать? Еще не знаю, что с ним сделаю, но, думаю, ему понравится. Ты поворожи там, чтобы мы с ним встретились.
— Истязать значит будешь. Не по христиански это. Душу свою загубишь!
— Не по христиански говоришь. А я и не христианин. Я, скорее всего, язычник, хотя ни в каких богов не верю. А насчет души, так их у меня теперь две: одну погублю, вторая останется. С другой стороны почему ты думаешь, что это я буду Рябого резать, может все наоборот станет.
— Не богохульствуй! Не веришь — не верь! Только кричать об этом не надо и ерничать тоже не надо. А у Рябого, против тебя, шансов мало. Это ты его узнаешь, а он про тебя и забыл давно, значит, и опасаться не будет. Слушайся только старика и зря на рожон не лезь.
— Кстати, Феодора Савватеевна, давно спросить тебя хотел: почему ты мне поверила тогда? Ведь в такое поверить очень трудно, особенно, человеку, живущему в этой глуши. Я сразу как-то на это внимания не обратил, но потом мне это показалось, по меньшей мере, странным.
— Я ж не всегда здесь жила. А бабушка моя, Христина Павловна, так та вовсе родом из Москвы. Очень умная, образованная и не простая женщина была, царство ей небесное. Многому меня научила: и травами лечить, и «силой» своей пользоваться, и людей понимать, ну и про бога и религию тоже много чего рассказывала. Да и сама я по молодости читала книжки. А в глушь эту залезть обстоятельства заставили. А поверила тебе потому, что Леньку хорошо знаю, не мог он такое придумать. Ну да еще кое что есть, о чем тебе рассказывать не буду.
— Понятно! Значит повезло мне, что я тебя встретил. Интересно тогда, как Гришка Распутин тебе в родню то попал? Где тот Гришка, а где бабушка твоя!
— Отец мой, Савватей Иваныч, из села Покровское родом. А там
