К примеру, сегодня вечером он расстегнул ей блузку и засунул руку внутрь лифчика. Девушка позволяла ему ласкать себя только выше талии. Ниже находилась запретная зона.
Однако они вот-вот должны были перейти границу. Нежное прикосновение его языка к ее соскам разжигало Хэвер до неведомых ранее пределов. Изнемогая от не совсем понятных, но бурных чувств, она скользнула рукой по застежке его шорт.
Он издал придушенный, хриплый крик.
— Пожалуйста, Хэвер.
Она с опаской положила ладонь на изрядную выпуклость, уже зная из рассказов подруг, что «это» становится большим и твердым. Ее удерживал от более решительных действий подспудный страх, и в то же время разбирало любопытство. Она даже испытывала желание. К тому же подруги сочтут ее странной, если Хэвер застрянет на этом этапе.
— Таннер, ты хочешь, чтобы я это сделала?
— О боже, — застонал он и принялся торопливо расстегивать «молнию».
Он засунул ее руку в свои трусы, и неожиданно она ощутила пульсирующую молодую плоть.
Таннер что-то невнятно бормотал, а она робко касалась непривычных форм. Теоретически Хэвер, конечно, знала, как этот устрашающий орган должен соединиться с ее телом, но практически ей это казалось недостижимым. И все-таки мысль о такой близости ее возбуждала. В воображении возникала череда эротических картин, усиленная воспоминаниями о некоторых недавно виденных любовных сценах в голливудских фильмах, которые Дарси запрещала ей смотреть.
Но тут он все испортил.
— Господи! — воскликнула она. — Что это… Таннер! Какая гадость!
— Ну, извини, извини меня, — тяжело дышал он. — Я не мог сдержаться. Хэвер…
Девушка вскочила на ноги и бегом бросилась к озеру, по пути застегивая лифчик и блузку. На покрытом галькой пляже она встала на колени и принялась болтать рукой в воде. Она чувствовала отвращение, вызванное не столько веществом, испачкавшим ей руку, сколько просто тем, что все вышло так по-детски, так вульгарно, так неромантично. Ничего похожего на красивые любовные сцены в кино.
Хэвер пошла по берегу, пока не добралась до рыболовного причала, а потом до самого конца пирса; она села на дощатый пол и стала смотреть на воду. Через несколько минут к ней присоединился Таннер. Он сел рядом.
Некоторое время он молчал. Когда же наконец заговорил, его голос прерывался от волнения:
— Прости меня, пожалуйста. Это ненарочно. Ты никому не скажешь?
Хэвер поняла, что он чувствует себя униженным, и пожалела о своей резкости, поскольку тоже была виновата. Она погладила его по волосам.
— Не переживай, Таннер. Просто я этого не ожидала и сказала лишнее.
— Нет, ты права. Действительно противно.
— Не преувеличивай. Забудем об этом. Конечно, я никому не скажу. Зачем ты так плохо обо мне думаешь. Забудь, и все.
— Не могу, Хэвер. Не могу, потому что… — Он замялся, словно собираясь с силами, потом выпалил: — Потому что, если бы мы с тобой с самого начала делали все, как положено, этого бы не случилось.
Хэвер снова перевела взгляд на лунную дорожку. Он никогда не признавался, что хочет довести все до конца. Она знала, что он хотел. Но одно дело знать, а другое слышать от него самого. Она почувствовала себя неуютно, потому что решение принимать придется ей.
— Прошу тебя, не сердись, — продолжал он. — Выслушай меня, пожалуйста. Я люблю тебя, Хэвер. Ты самая красивая, самая добрая, самая умная девушка из всех. Я хочу, ты можешь это понять, знать о тебе все-все. Хочу знать, как все у тебя внутри, — добавил он тихо.
Его слова приятно поразили ее. Она почувствовала ответное волнение в тайных уголках своего тела.
— Это сексуальный разговор, Таннер.
— Я не собираюсь морочить тебе голову. Я серьезно.
— Я тебе верю.
— Оглянись вокруг. — Он показал рукой на стоящие вдали автомобили. — Все этим занимаются.
— Я знаю.
— Так вот, как ты думаешь… А ты сама хочешь?
Хэвер посмотрела в его вопрошающие глаза. Хочет ли она? Очень может быть. Но не из страстной любви к нему. Она не могла себе представить, что проведет всю свою жизнь с сыном бакалейщика Таннером Хоскинсом; что у них будут дети и внуки; что они вместе состарятся. Но он очень симпатичный, и он ее обожает.
С некоторым колебанием она произнесла это «да».
Ободренный, юноша придвинулся ближе.
— И тебе нечего бояться СПИДа, потому что мы друг друга хорошо знаем. И я обязательно позабочусь, чтобы ты не забеременела.
Его откровенность тронула Хэвер, она взяла его руку и крепко сжала.
— Это меня не беспокоит. Я знаю, ты будешь осторожным.
— Так что же нам мешает? Твои родители?
Ее улыбка погасла.
— Папа, наверное, застрелил бы тебя на месте, если бы услыхал наши разговоры. А мама… — Она вздохнула. — Она считает, что мы давно уже этим занимаемся.
Именно в этом и крылась причина столь долгих колебаний Хэвер. Она не желала оправдывать подсознательных ожиданий Дарси.
Отношения с отцом складывались куда проще. Вся его жизнь заключалась в ней, Хэвер. Она — его гордость и радость, его единственная маленькая дочурка. Он, не задумываясь, отдал бы за нее свою жизнь. Хэвер верила, что он будет ее любить, несмотря ни на что.
Отношения с матерью не были столь определенными из-за ее вспыльчивости и непредсказуемости. Ее нелегко было любить. Если Фергус был постоянен, как восход и заход солнца, то Дарси изменчива, как погода.
Хэвер с раннего детства помнила о том, как Дарси одевала ее в нарядное платье и отправлялась с ней в центр города. Там она гуляла с дочерью по Техас-стрит, заходила с ней в магазины, останавливалась поболтать со знакомыми, и все для того, чтобы привлечь к хорошенькой Хэвер всеобщее внимание. Дарси любила ею хвалиться.
Но стоило им возвратиться домой, как нежные материнские чувства куда-то исчезали. Дарси больше не осыпала ее знаками внимания, как делала на глазах публики, а тут же начинала подготовку к следующему подобному выходу.
«Побольше играй гаммы, Хэвер. Иначе не видать тебе премии на конкурсе».
«Не горбись, Хэвер. Люди подумают, что у тебя нет гордости, если ты позволяешь себе сутулиться».
«Прекрати грызть ногти, Хэвер. Посмотри, в каком ужасном состоянии у тебя руки, к тому же это отвратительная привычка».
«Вымой лицо еще раз, Хэвер. При жирной коже могут появиться угри».
«Отработай прыжки, Хэвер. Будешь лениться, тебя не переизберут лидером группы поддержки на следующий год».
И хотя Дарси утверждала, что старается во имя того, чтобы дочь стала первой во всем, Хэвер подозревала, что мать больше печется о собственном благе. Она также подозревала, что в основе необыкновенной придирчивости Дарси лежит глубоко затаенное чувство зависти, переходящее в откровенную ревность. Хэвер не могла этого понять. Матери не должны ревновать своих дочерей. Что она сделала и в чем ее вина, если она вызвала такое противоестественное чувство?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
