стал мыть посуду, а Немцев сказал:
— Знаете, ничего! Чувствуешь себя лёгким-лёгким. С вами не потолстеешь. А разве не морковь улучшает зрение?
— Морковь, — согласился я. — А котлеты у меня сгорели…
И вдруг я сообразил. Я сообразил, почему не было запаха гари. Дыма не было потому, что работала НЕОБЫКНОВЕННАЯ вентиляция.
Нет, всё-таки простые плиты лучше!
Вторая подводная ночь
Вторую ночь я спал тоже не очень спокойно. Мне несколько раз снился большой ржавый корабль. Он лежал на дне, и вокруг него хороводили рыбы.
Потом корабль исчез. Вместо него на дне стояла электрическая плита. Из неё шёл дым. Дым был такой сильный, что у меня засвербило в носу. Я чихнул и проснулся. Часы показывали пять утра.
Голоса рыб
— Сегодня будем записывать рыб, — сказал Игнатьев. — Придёт Марлен.
Тот появился сразу после завтрака. Не успели с берега позвонить, чтобы мы встречали, как около входного тамбура послышалось царапанье, вода забурлила и показался человек.
Серебряные пузыри, как тарелочки, всплывали вместе с ним.
Человек пробил головой плёнку воды и сбил маску на лоб.
— Привет! — сказал Марлен отдуваясь. — Ну, как дела?
— Живём.
Он выбрался из воды и пошёл вместе с Игнатьевым готовить аппаратуру.
Ничего особенного в этой аппаратуре не было: обыкновенные магнитофоны. Только у некоторых приставки — запись звука пером на бумажную ленту.
Когда они всё приготовили, Марлен сказал:
— Сделаем так. Идите в вольер. Повесьте гидрофоны и ждите. По команде будете кормить рыб. Несколько раз придётся рыб испугать. Запишем испуг. Ясно?
— Ясно.
Мы с Немцевым отправились в вольер. Плыли, тащили два гидрофона и тянули за собой шнуры.
Вот и вольер — весь будто сотканный из паутины. Невесомый, прозрачный…
Мы заплыли в него, повесили гидрофоны. Немцев стал ждать команд.
Вот он снял с пояса мешочек с кормом. Вывернул. Коричневое облачко повисло в воде, весёлая рыбья карусель закружилась вокруг него.
Немцев не двигался.
Но вот он бросился вперёд, рыбы, как одна, порскнули в стороны.
ЗНАЧИТ, БЫЛА КОМАНДА ПУГАТЬ!
И так несколько раз.
Плывя вдоль проводов, мы вернулись в дом.
В тамбуре я столкнулся с Марленом. Он что-то промычал в маску, похлопал меня по ноге и, оставляя за собой тучу пузырей, нырнул.
— Всё нормально, — сказал Игнатьев.
Он показал записи.
На бумажных лентах дрожали извилистые коричневые линии — запись звуков, которые издавали рыбы во время еды. В нескольких местах линии становились размашистыми и тревожными.
— А это вы пугали рыб?
Игнатьев включил магнитофон.
В лаборатории зашумело, забулькало. Послышалось чавканье и скрежет.
— Ничего себе уплетают! За обе щеки! — сказал Немцев. — А где же испуг?
Сколько мы ни прислушивались, криков испуга услыхать не смогли.
— Видно, у нас с вами не рыбий слух, — сказал я. — Недаром говорят: тихо, как под водой. Оказывается, есть и неслышный шум!
Кессон
На другой день нам приказали встречать контейнер с каким-то особым грузом.
— Что в контейнере?
— Увидите.
Его приволокли два водолаза. Они всплыли в тамбуре, и вместе с ними всплыл круглый, похожий на высокую кастрюлю с крышкой, контейнер.
Мы с Немцевым подхватили его и вытащили из воды. Водолазы, хрипя и булькая, ждали.
Немцев открыл крышку.
«Мяу!»
На дне контейнера сидел котёнок.
Водолазы засмеялись:
— Всё в порядке, жив! — И они погрузились.
— Смотри-ка, и пакет с песком положили!
Котёнок тряс головой и тёр лапами уши.
— Что, давит? — спросил Немцев и потащил котёнка наверх, в жилой отсек.
— Я знаю, как его назвать, — сказал он Игнатьеву. — Нашёл водолазное имя. Кессон. Хорошо?
— Сойдёт.
Утро, день и вечер
Теперь каждый день мы записывали рыб.
Бумажные ленты с записями ползли из приборов на пол.
Я брал в руки ленту и, не глядя на часы, знал, что там наверху — утро, день или вечер.
Утром рыбы просыпались и начинали шуметь. Записи делались колючей и размашистей — рыбы ели. Игнатьев включал репродуктор, и наш дом наполнялся хрустом и скрежетом. Рыбы чавкали, урчали, пережёвывали еду.
Около полудня шум стихал. Коричневая дорожка на ленте делалась узкой.
К вечеру всё повторялось. Размахи пера, чертившего на ленте извилистую линию, снова становились большими, а сама линия — колючей.
Рыбий день шёл к концу.
Кессон слушал рыбий скрип и скрежет, склонив голову набок, подняв одно ухо. Когда репродуктор выключали, он вставал и шёл по столу, мягко переступая через провода, мимо белых циферблатов, на которых дрожали тонкие блестящие стрелки.
Немцев записывал показания приборов. Кессон садился около его руки и внимательно смотрел, как скользит по бумаге красный шарик автоматической ручки.
Акула
— Акула, глядите, акула!
Мы с Игнатьевым бросились к иллюминаторам. Немцев возбуждённо тыкал пальцем в стекло. Там, у вольера, стояла остроносая полутораметровая рыба. Я сразу узнал её: маленькая акула-катран.
За прозрачной сетью беспокойно метались рыбы-ласточки.
— Могли бы и не бояться, — сказал Немцев. — Катран предпочитает крабов.
— Это уж позволь ему лучше знать…
Игнатьев ушёл возиться со своими магнитофонами.
Вдруг акула насторожилась, медленно повернулась и поплыла к нам. Не доплыв до «Садко», она опустила нос и быстро пошла под дом.
— Смотри, увидела кого-то! — сказал Немцев. — Нет, плывёт назад!
Катран вёл себя непонятно. Он несколько раз возвращался к вольеру, останавливался, смотрел на рыб и вдруг срывался с места и стремительно бросался под дом.
— Что он там нашёл? — удивлялся Немцев.
Он поднялся наверх к Игнатьеву.
— Идите скорей сюда!
Я полез в люк.
Игнатьев сидел на корточках и копался в ящике с инструментами. Оба магнитофона работали. Коричневые ленты змейками перебегали с одной катушки на другую.
— Повтори, что у тебя тут записано, — сказал Немцев.
Игнатьев недовольно поднялся и посмотрел на ленты.
— Ты записан, — сказал он. — Пугаешь рыб и занимаешься прочей ерундой.
И тут меня осенило: катран подходит к дому, потому что слышит испуганные крики рыб! Наверно, звук передаётся через стальные стенки в воду, катран думает, что там кто-то охотится, и спешит, торопится к чужому столу.
Но скоро катран понял, что его дурачат.
Когда мы с Немцевым вернулись к иллюминатору, акулы не было. Она ушла.
