Санчо скоро приобрел всеобщие симпатии толпы, а графа де-Лиерра предоставили всецело касику. Благодаря этому обстоятельству дон Луи и Санчо оказались разлученными; толпа увлекла Санчо-Мундо на большую площадь, лежащую в центре селения, а Маттинао пригласил дона Луи в свое жилище.
Здесь у них завязался оживленный разговор с двумя приближенными Маттинао, во время которого много раз произносилось имя: «Озэма». Индейцы отправили куда-то гонца и удалились, оставив дона Луи наедине с касиком. Сняв с головы золотой обруч, молодой касик вышел из дома, сделав знак гостю следовать за ним. Закинув за спину свой легкий щит и пристегнув меч так, чтобы он не мешал ему при ходьбе, дон Луи весело последовал за своим новым приятелем.
Они шли по роскошной долине вдоль светлого журчащего потока, несшего свои воды в море. Кругом благоухали цветы; плоды свисали до самой земли. Пройдя около полумили, они остановились перед группой хижин или, скорее, строений, возведенных на возвышенной террасе горы, откуда открывался вид на большое селение у реки; вдали виднелось море.
Луи сразу догадался, что это прекрасное, уединенное местечко должно было служить местопребыванием женщин; это был род гарема, в котором жили жены молодого касика. Маттинао ввел своего гостя в одно из главных строений, где ему предложили освежиться плодами и вкусными напитками, которые, по знаку касика, принес прислужник.
Маттинао послал куда-то слугу, который вскоре возвратился с ответом. Хотя испанцы более месяца жили среди туземцев этих островов, дон Луи еще все же не научился вполне понимать их; правда, он умел пользоваться теми немногими словами, которые успел себе усвоить, но все-таки весьма часто ошибался, даже и тогда, когда был уверен, что понял или что его поняли.
Когда дон Луи несколько освежился и отдохнул, Маттинао грациозным жестом пригласил его следовать за собой. Пройдя несколько саженей, они пришли к самому большому строению, обвитому снизу до самой крыши вьющимися цветущими растениями, словно шатер из живых цветов. Войдя в него, они очутились сперва в передней или сенях, отделенных от главного помещения причудливо сплетенной из трав и водорослей завесой, которую одна из находившихся тут женщин, по знаку касика, отдернула, и гость и хозяин оказались в присутствии молодой женщины, которую Маттинао тут же назвал Озэмой.
Дон Луи почтительно поклонился, ей, и когда поднял на нее глаза, то с его губ невольно сорвалось восклицание: «Мерседес!»
Маттинао повторил за ним это слово, очевидно, приняв его за выражение восторга и удивления, а молодая женщина, покраснев, отступила на шаг назад и, улыбаясь, также повторила «Мерседес» едва внятным, певучим голосом и затем осталась стоять, скрестив на груди руки, с видом счастливого наивного недоумения.
Все описания жителей Вест-Индии единогласно говорят о необычайной красоте сложения, прирожденной грации движений и красоте местного населения, и испанцы были положительно в восхищении от туземцев. Цвет кожи их, в сущности, был немногим темнее загорелых лиц испанцев; те же из них, которые благодаря своему привилегированному положению не подвергались влиянию палящих лучей солнца и не работали тяжелой работы, могли быть причислены по внешнему виду к белой расе. Такова была и Озэма, не жена, а единственная, любимая сестра молодого касика. Согласно местным законам, власть касика переходила к женской линии, то-есть после дяди — к сыну сестры (к племяннику), и так как у Маттинао не было ни других братьев, ни других сестер, кроме Озэмы, то последняя была всегда окружена особым попечением, вниманием и росла в холе.
Жители Гаити носили кое-какое одеяние, но не стеснялись также показываться публично и без всякого одеяния. Зато все они имели пристрастие к украшениям и носили, как женщины, так и мужчины, ожерелья, запястья, браслеты на предплечьях и на ногах.
Озэма имела широкий пояс из легкого тонкого полосатого холста местного производства; через одно плечо у нее был перекинут легкий белый прозрачный шарф, концы которого ниспадали, чуть не до земли, красивыми складками. На груди было ожерелье из мелких, словно жемчуг, раковин и висела большая грубо сработанная золотая бляха, похожая на большую золотую монету. Широкие золотые обручи служили ей запястьями; такие же браслеты украшали ее предплечья и щиколотки ног, обутых в красивые легкие сандалии. Густые, черные, тонкие шелковистые волосы густой пеленой падали ей на спину и плечи, словно темное покрывало, доходившее до пояса, и сдерживались на голове золотым обручем.
Но не красота и грация этой молодой красавицы индианки произвели на дона Луи такое чарующее впечатление, а случайное, поразительное сходство с Мерседес. Вероятно, если бы обе девушки стояли рядом, то у них можно было бы найти известное различие, не говоря уже о выражении лица сдержанной кастильянки по сравнению с выражением непосредственности и наивности Озэмы, но сходство было, тем не менее, разительное.
Так как между туземцами и их гостем не мог завязаться разговор, то они вынуждены были выразить мимикой и жестами свои чувства доброжелательства и взаимной симпатии. Отправляясь с «Санта-Марии», дон Луи захватил с собой кое-какие безделушки для подарков туземцам, но при виде Озэмы он почувствовал невозможность одарить ее такими безделушками. Однако, не желая уйти от нее, не оставив чего-нибудь, он вспомнил, что у него на голове была надета чалма, взятая им у убитого мавра во время осады Гренады. Чалма эта была свернута из роскошной, легкой, как дымка, шелковой ткани; быстро развернув ее, дон Луи накинул дивную ткань на плечи красавицы, сопровождая этот поступок низким, почтительным поклоном.
Восклицания радости и восторга послужили ему доказательством, что его подарок был оценен по достоинству, и радость молодой девушки была до того непритворной и искренней, что он невольно залюбовался ею. Проворно сбросила она легкую ткань, наброшенную шарфом через плечо, и заменила ее дорогой тканью чалмы; затем, охорашиваясь и оправляя складки, она снова принялась выражать свое восхищение молодому испанцу, после чего, сняв с себя ожерелье, она сделала несколько шагов по направлению к дону Луи и, немного отвернув лицо, подала ему свое украшение, сопровождая это движение взглядом и улыбкой, говорившими красноречивее всяких слов. Дон Луи с радостью и благодарностью принял из ее рук подарок и, по-европейскому обычаю, поцеловал эту маленькую, хорошенькую ручку.
Касик смотрел на все это с довольным лицом, и когда дон Луи, выказав свою благодарность, еще раз отступил на несколько шагов, Маттинао сделал ему знак следовать за ним и направился к двери. Молодой испанец почтительно откланялся Озэме и вышел вслед за своим приятелем. Тот провел его в другое строение, весьма сходное с жилищем Озэмы, где он увидел несколько молодых и красивых женщин и двух или трех детей, которые представляли собою семью молодого касика, как это понял из его объяснений дон Луи. Одарив и этих женщин тем, что у него нашлось при себе, он всеми зависящими от него способами высказал им свое расположение и узнал от касика, что Озэма приходилась ему сестрой, а не женой, что весьма обрадовало молодого испанца. Здесь, в этой, так сказать, дикой местности, в любимой резиденции Маттинао дон Луи провел целых трое суток, часто встречаясь с Озэмой и другими женщинами из дворца.
