шептала моя мать, и её мать до неё. Не потому, что не верила лекарству. А потому что… — она замялась, подыскивая слова, — потому что лекарство лечило его тело. А молитва лечила моё сердце.
Рима положила руку на плечо молодой женщины:
— И что важнее?
Ханна подняла глаза, в которых отражалось пламя:
— Оба. Если выбирать между лекарством и молитвой — ребёнок получит лекарство. Но если можно дать и то, и другое… зачем выбирать?
Тахир кивнул, глядя в огонь:
— Может, в этом и дело. Мансур говорит: "Или-или". Или разум, или вера. Или наука, или легенды. А может быть… "и-и"?
Саид потёр подбородок:
— Не думаю, что он согласится. Для него нет полутонов. Только чёрное и белое. Истина и ложь.
— Все великие рано или поздно сталкиваются с парадоксом, — заметила Рима философски. — Когда истина, в которой они были так уверены, оказывается лишь частью более сложной картины.
Они замолчали, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то вдалеке верблюд издал протяжный, почти человеческий стон. Ветер шелестел песком у самой земли, создавая странную музыку, словно кто-то перебирал тысячи крошечных струн.
— Сколько воды осталось в цистернах? — вдруг спросил Тахир, меняя тему.
Саид бросил взгляд в сторону массивных контейнеров, стоящих в центре лагеря.
— Дней на пять, не больше. Потом будем искать новый источник.
— И снова всё выкачаем, — вздохнула Ханна. — И пойдём дальше.
— А что, если однажды источник не найдётся? — голос Римы прозвучал неожиданно резко. — Что, если Мансур ошибётся в расчётах? Если его карты окажутся неточными?
Никто не ответил. Все знали, что в пустыне такая ошибка означает смерть. Медленную, мучительную смерть от жажды под безжалостным солнцем.
— Помните тех кочевников, которых мы встретили сегодня? — спросил Тахир. — С компасом, который указывает на воду?
— Дикари, — фыркнул Саид. — С их примитивными верованиями и странными обычаями.
— А они выжили, — заметила Рима. — Без карт, без расчётов, без рациональной системы распределения. Просто следуя инстинктам и опыту предков.
— И грабя караваны, — добавил Саид. — Не забывай об этом.
— Не все способы выживания равноценны, — кивнула Рима. — Но иногда я думаю: действительно ли наш путь настолько отличается от их? Мы берём воду, не оставляя ничего взамен. Называем это рациональным использованием ресурсов. Они берут товары у караванов, не оставляя ничего взамен. Называют это необходимостью выживания. Где разница?
— В методе, — возразил Саид. — Они используют насилие.
— А мы? — Рима пристально посмотрела на него. — Что будет, если кто-то встанет между нами и источником воды? Если придётся выбирать между их жизнью и нашей? Ты думаешь, Мансур отступит?
Саид не ответил. Он помешал остатки похлёбки в котелке, словно там можно было найти ответ.
— Я видела, как он смотрел на их компас, — тихо сказала Ханна. — С таким… голодом в глазах. Не на людей — на инструмент. Будто тот был дороже любого человека.
— Потому что для него это так и есть, — Тахир произнёс эти слова без осуждения, просто констатируя факт. — Компас может спасти сотни. Один человек — только себя.
— Если смотреть так… — начал Саид.
— То мы все становимся цифрами, — закончила за него Рима. — Единицами полезности. Ресурсами. Как вода в бурдюках, которую можно пересчитать и распределить.
— Но мы не цифры, — прошептала Ханна, глядя на огонь. — Я не хочу, чтобы мой сын вырос, думая, что он — просто сумма функций. Что его ценность измеряется только тем, насколько он полезен сообществу.
— Разве не этому учили жрецы? — спросил Саид. — "Служи богам, и будешь вознаграждён".
— Нет, — Рима покачала головой. — Они говорили: "Ты ценен, потому что боги любят тебя. Даже когда ты бесполезен, даже когда ты грешен — ты остаёшься их дитя".
Она вздохнула:
— В этом была красота старой веры, при всех её недостатках. Безусловная ценность каждой души. Без этого… мы просто механизмы. Части большой машины.
— Именно так, — кивнул Тахир. — Для Мансура мы устройства. Эффективные или не очень. Полезные или подлежащие замене.
Ханна вдруг тихо рассмеялась:
— Знаете, что сказал мой сын, когда увидел первый раз, как Мансур говорит своими длинными, умными словами? Он спросил: "Мама, почему этот дядя так боится, что кто-то его перебьёт?"
Все посмотрели на неё.
— Я не поняла сначала, — продолжала она. — А потом осознала: он видит то, чего не видим мы, взрослые. Мансур говорит быстро, уверенно, непрерывно… потому что боится паузы. Боится момента, когда в разговоре возникнет тишина, и кто-то задаст неудобный вопрос.
Саид кивнул:
— Умные люди часто боятся простых вопросов больше, чем сложных. На сложные у них всегда есть заготовленный ответ. А простые… простые обнажают суть.
— Какой вопрос ты бы задал ему, если бы мог? — спросил Тахир.
Саид задумался.
— "Чего ты боишься?" — наконец сказал он. — Именно этого. Прямо и просто.
— Он ответил бы, что не боится ничего, — возразила Рима. — Что страх — это эмоция, не основанная на рациональном анализе.
— И именно поэтому я бы понял, что он лжёт, — улыбнулся Саид. — Человек, который не боится ничего — не человек. Это механизм.
Рима посмотрела в сторону палатки Мансура, темневшей в отдалении.
— Я думаю, он боится ошибиться, — сказала она задумчиво. — Боится, что всё его рациональное мировоззрение, все расчёты и планы однажды разобьются о что-то непредвиденное. О какой-нибудь простой, человеческий фактор, который он не учёл.
— Или о пустыню, — добавил Тахир. — Она не любит тех, кто думает, что всё понял.
Ханна зевнула, прикрывая рот ладонью.
— Мне пора к сыну, — сказала она, поднимаясь и отряхивая одежду от песка. — Спасибо за компанию. И за похлёбку, Саид. Она была… почти как дома.
Она ушла, тихо ступая по песку между идеально ровными рядами палаток. Остальные тоже начали собираться — ночь уже перевалила за середину, а завтра предстоял ранний подъём и новый переход.
— Знаете, — сказал Саид, туша костёр, — мне кажется, боги не ушли совсем. Они просто стали другими. Раньше их звали Аль-Мазин и Аль-Харид. Теперь — Прогресс и Рациональность. Но храмы мы строим им так же усердно.
Он показал на аккуратные ряды палаток, на чёткий геометрический порядок лагеря.
— И так же приносим жертвы, — добавил Тахир, поднимаясь и потягиваясь. — Только теперь на алтарь кладём не цветы и фрукты, а сомнения, вопросы, мечты… Всё, что не вписывается в систему.
Рима последний раз взглянула на звёзды:
— А ведь пустыне всё равно, как мы называем силы, управляющие миром. Она была до богов и будет после. Она смотрит на нас, как мы смотрим на муравьёв, строящих свои муравейники в песке — с любопытством, но без особого участия.
Огонь погас, оставив лишь тлеющие угли. Тьма сомкнулась вокруг, нарушаемая лишь светом звёзд —
