Читаем без скачивания Маленький нью-йоркский ублюдок - Раскин М. Дилан

В общем, сидя под деревом, я думал о том, что отцу не суждено увидеть, как я получу диплом, даже если я вдруг его и получу, и еще думал о его словах про то, что он всегда на моей стороне. Все не мог перестать гадать, что бы он подумал о том, что я сейчас выкинул в книжном, что уехал из Нью-Йорка, оставив маму совсем одну в нашей пыльной квартире. Я задрал воротник повыше, по самые уши. Было так уютно сидеть под деревом, укутавшись в болотного цвета пальто, защищавшее меня от холода, натянув воротник по самые уши, с путающимися в голове мыслями и даже не думать утирать слезы со щек. Я чувствовал себя маленьким потерявшимся ребенком. Я всегда терялся. Но как-то раз в детском саду я остался совсем один, когда остальные всем скопом бросились в автобус и уехали на какую-то экскурсию. Не помню точно, как это произошло, но помню, как остался совсем один в огромной комнате, сидя на полу. То место называлось «Алфавитный городок», и безответственные лохи, которые все это организовывали, видимо, уехали без меня, а я, помнится, сидел на оранжевом ковре в углу и, обхватив колени руками, рыдал, как идиот. Примерно так же я чувствовал себя в том парке, разве только был немного постарше и с растущей клоками белесой бородой.

11

К вечеру боль в горле значительно усилилась, похоже, я заболевал. И тело ломило. Голова болела, ноги болели, даже зубы, и те болели. Я чувствовал себя абсолютно несчастным. Поэтому просидел в парке не более двадцати минут, прежде чем перейти дорогу обратно к отелю. Войдя в вестибюль, увидел, что в «Луисе» в другой части холла устанавливают аппаратуру для местных дегенератов, которые будут веселиться тут вечером. Я на минуту задержался посмотреть за процессом установки, но эти поганцы, страдающие нарциссизмом, все как один стали бросать на меня подозрительные взгляды, будто я собираюсь их ограбить или еще что. При других обстоятельствах я бы остался стоять им назло, но я устал и был слишком угнетен, чтобы заморачиваться по этому поводу, так что, послав все к черту, шагнул в смертельную ловушку под названием лифт. Мне уже было по фигу, застряну я или нет. На тот момент меня не волновало, что лифтовой трос может оборваться и кабина рухнет в пыльную шахту. Если бы такое случилось, мне представилась бы великолепная возможность выстроить андеграундную империю, пустив в ход запасы личной изобретательности. Трос, как ни странно, почему-то не оборвался, и я доехал до шестого этажа без приключений. В коридоре стояла мертвая тишина, парочка резаных поросят за стенкой не подавала признаков жизни. Может, их наконец-то закололи. Кто знает? Правда, не могу сказать, что у меня бы от этого разорвалось сердце.

Было еще только три часа, а я уже чувствовал себя совершенно разбитым. Я плюхнулся на кровать и зарылся лицом в вонючие подушки. От этих подушек несло, как от больничных простыней. Приятных эмоций они точно не вызывали. Очень неприветливые и неуютные подушки. Стараясь изо всех сил не обращать на них внимания, я погрузился в тяжелые размышления. Не хотелось задерживаться без особых на то причин в этом проклятом городе, населенном всякими отбросами, я начал даже подумывать, а не податься ли западней. Оставались еще Калифорния, Орегон, Вашингтон и тому подобное. Впрочем, это было пока на уровне замыслов, я не чувствовал уверенности, что мне туда хочется. Я вообще не знал, куда ехать. Знал только, что Чикаго меня больше не устраивает. Этот город я уже ненавидел, ненавидел и все проживающее в нем чморье. Противно, когда ты никто, противно, когда на тебя срут, куда бы ты ни пошел. Знаю, что не раз повторял, как мне хочется оказаться в таком месте, где меня никто не знает, но, наверное, пришло время выразить свою мысль яснее. Я и правда хотел бы, чтобы меня не узнавали, но чтобы при этом я все-таки был кем-то. Не хочу иметь никаких дел и отношений с лютым и беспощадным звериным обществом, вести в нем жестокую борьбу за выживание, но мне бы хотелось быть частью его. Не хочу выполнять бессмысленную работу за гроши, как все эти пустые недоумки. Хочу делать что-то стоящее, хочу оставить след, свой собственный след в этом мире. И это желание ужасно меня напрягает, если учесть, какое я питаю отвращение к обществу, которое безжалостно уничтожает и стирает в порошок любой творческий порыв. Однако, должен сказать, перспектива увидеть упоминание о своей персоне в газете лишь в виде номера социального обеспечения в некрологе, пугает меня куда больше, чем миллион громких голосов за окном, внезапно обрушившийся среди ночи, который атакует мою акустикофобию.

К счастью, и сознание и тело сжалились надо мной, позволив задремать и отплыть в небытие, завернувшись в неуютные простыни. Вспоминая этот момент, я мечтаю лишь об одном — чтобы потом я не проснулся. Как хорошо было бы проспать подольше, потому что мне без моего ведома была уготовлена веселенькая ночка.

Когда через несколько часов я продрал глаза, за окном было темно и улицы заполняли толпы ночных тусовщиков и прочих дегенератов. Даже встать с кровати было тяжело, ноги и голова гудели, но я встал и подошел к окну. Если хотите услышать нечто отвратное, доложу, что Норд-стрит сверху выглядела точно как бульвар Белл в Квинзе. Те же девушки, которые пытаются вести себя как отъявленные проститутки, на каждом углу и те же бесчисленные придурки, разъезжающие на своих тачках, высунув руку из окна, с явным желанием попонтоваться. Это все равно, что смотреть видеозапись моей прошлой жизни в Нью-Йорке. Я усмехнулся. Если бы не удалось улыбнуться, я бы разнес этот чертов гостиничный номер вдребезги, точняк. Меня охватило такое отчаяние, что, отойдя от окна, я пошел в ванную глянуть на себя в зеркало. Далеко не самый умный поступок, так как в «Дэйз-инн» над зеркалами висели флюоресцентные лампочки, и если вы хоть в чем-нибудь разбираетесь, наверняка знаете, что в таком освещении все живое смотрится, будто уже погибло насильственной смертью, восстало из мертвых, а потом его безжалостно прикончили еще раз. Флюоресцентные лампы — самое большое неодушевленное зло на планете, второе по счету — автомобили марки «Крайслер». Флюоресцентное освещение делает из вас чахлого доходягу, высвечивает на вашем лице мельчайшие недостатки, будто мало ему форменного издевательства над цветом вашей кожи. На мой взгляд, не только флуоресцентные лампы, но и каждое заведение, где их устанавливают над зеркалами, заслуживает уничтожения. В этом зеркале мое лицо казалось просто тошнотворным. Бледным как смерть и заросшим щетиной. Я стал похож на бомжа. Даже глаза выглядели из рук вон плохо. Словно прожженные мочой дырки в снегу, а мои темные волосы вдруг дали подозрительно обесцвеченные всходы. Для полноты картины не хватало только капюшона и косы.

Не передать, каким безысходно несчастным я себя чувствовал. Папа частенько говорил: чтобы чувствовать себя счастливым, мне нужно развлекаться двадцать четыре часа в сутки. Замечание не совсем верное, но почти в цель. Мне быстро становится скучно, даже когда я болею, меня часто посещает ощущение, что я где-то что-то упускаю. В места скопления народа меня, как вы догадались, не влечет, но мне нужна информация обо всем, что происходит вокруг, — через ящик, радио или собственную разведдеятельность. В ту ночь мне было не просто скучно, но еще и одиноко. Мне нравится быть одному, но приходится признать, что иногда меня посещает предательское желание поиметь с кем-нибудь осмысленную беседу. В наши дни искать собеседника для содержательного разговора — все равно, что искать иголку в стоге сена. Или копаться в отбросах. Тем не менее, случается, я занимаюсь подобными поисками: так было и в ту ночь.

Оценивая свои дальнейшие действия сейчас, я не могу найти их сколько-нибудь осмысленными, скорее, глупыми и наивными, но как бы то ни было, я решил спуститься и посмотреть, что творится в «Луисе». Скорее всего, у меня был жар, и от этого я ни с того ни с сего вообразил, что встречу внизу интеллигентную англичанку, которая разгуливает в полном одиночестве в надежде на осмысленный разговор с каким-нибудь путешественником. Вероятность была ничтожно мала, но все же была. Ох уж этот мне идеализм. Но заняться чем-то более интересным в номере мне не светило, поэтому, плюнув на все, я стал собираться. На случай, если вдруг решу прогуляться, я прихватил защитного цвета пальто. И стал спускаться на смертельно опасном лифте на первый этаж.