Ференц открыл дверь и застыл у входа в ее собственный храм искусства, не веря глазам своим. Конечно, в глубине души он не исключал такое. Но все же…
Кристель стояла у мольберта, задумчиво глядя на полотно, не замечая ничего вокруг. В одной прозрачной и короткой ночной рубашке и босиком. В ореоле какого-то неземного, серебристого свечения вокруг тела, которое создавал струящийся через окно свет луны. Он залюбовался этим чудесным видением, боясь спугнуть нахлынувшие мысли и чувства. Боясь потревожить это воплощение своей мечты, девушку из своих снов и видений.
Он мог долго стоять так, не двигаясь. Но Кристель вдруг повернулась к нему, видимо почувствовав его взгляд. Ее взор был затуманен и углублен в себя. Однако постепенно в нем проступило понимание того, что она не одна.
— Прости, Кристель, я не хотел мешать твоей работе. Не предполагал даже найти тебя здесь. Просто обеспокоился, не найдя тебя в постели. Здесь холодно, а ты босиком и почти не одета. Пойдем в спальню. Уже четыре часа утра. Я согрею тебя. Поспишь, потом продолжишь, днем. Нельзя же работать до полного истощения.
Некоторое время она молча стояла, с широко раскрытыми глазами. Ему даже показалось, что она не слышит его, продолжая прислушиваться к своему внутреннему голосу. Но спустя несколько мгновений Кристель окончательно пришла в себя.
— Такое впечатление, что я еще сплю. Не верю своим ушам. И это говоришь ты, Ференц? Человек, который еще недавно учил меня тому, что у настоящего художника не может быть деления на день или ночь. Есть только периоды активного творчества и периоды творческого застоя. А дневной свет нужен только для того, чтобы различать, как будут выглядеть краски на полотне. Твердый распорядок дня для служащих и рабов, а не для свободных личностей. Или я тебя неправильно поняла? Или мир вокруг изменился? Или ты сам теперь не такой?
— Нет, я не изменился, Кристель. Мир вокруг нас тоже остался прежним. Просто волнуюсь за тебя. И не могу без тебя.
— Совсем не можешь? Ни минуты? А когда сам уходил в эту мастерскую? Когда я тебя упрашивала остаться и побыть рядом? — В ее голосе как-то по-детски прозвучала обида. — Или ты уже успел забыть?
— Нет, не забыл. Просто ситуация изменилась. Тогда мог, а теперь вот не могу. Долго не могу быть без тебя, — тут же поправился он. — Я даже не могу спать, и меня мучат кошмары, когда тебя нет рядом. Наверное, влюбился. Да. Наверняка это так. Так что пошли вместе, вернемся в спальню. Я расскажу про свои чувства к тебе. А днем опять займешься своей картиной. Днем она все равно будет смотреться по-другому.
— Я знаю про твои чувства. Но ты даже не поинтересовался, что я пишу.
— У художников это не принято. Если захочешь, то сама мне скажешь или покажешь. Ради бога, Кристель. Не стой босиком на полу. Ты же заболеешь. — В его голосе прозвучали почти материнские нотки.
— Так значит, тебе не спится. И ты считаешь это достаточным поводом, чтобы выгнать меня из мастерской? Оторвать меня от моей работы. Может быть, начнешь ревновать к кистям и краскам?
— Нет, я ревную только к другим мужчинам. Ну хорошо, давай не будем ссориться. Если хочешь, то оставайся. Я принесу тебе халат и тапочки. И шерстяные носки. Могу даже приготовить горячий кофе. С ромом или коньяком. Но лучше все же, если бы ты пошла со мной. Положишь головку мне на плечо, закроешь глазки и немного поспишь. А я тебя поцелую, поглажу…
— У тебя только одно на уме, — прервала она его излияния. — Вначале поцелуешь, потом будешь опять приставать и требовать горячего секса. Ты уже и так превратился в сексуального маньяка. В настоящего сексуального наркомана. Мне даже за кисть некогда взяться. Могу заниматься живописью урывками и только тогда, когда ты спишь. — В ее голосе послышались игривые интонации.
Ференц удовлетворенно хмыкнул. Незатейливая мужская тактика оправдывает себя.
— Возможно, ты права, Кристель. Но это ты сама виновата. Ты действуешь на меня, как сексуальный наркотик. Ничего не могу поделать с собой. Когда ты рядом, я не могу думать ни о чем другом… — С каждым словом он постепенно приближался к ней, раскрывая объятия. — Давай я отнесу тебя в спальню. Я страдаю и чахну от любви.
— Фери, тебе не идет роль страдальца. У тебя для этого слишком крепкая комплекция и здоровый румянец. Я и так чрезмерно щедра и откликаюсь по первому твоему зову. Но я не могу проводить всю жизнь в постели, даже рядом с тобой. Некоторое время ты вполне можешь потерпеть. Помнишь, пару недель назад я тебя весь вечер упрашивала, у меня все пылало внутри, а ты хладнокровно читал лекцию о том, что настоящий художник должен думать о высоких материях, а не о животных инстинктах.
— Я никогда не говорил о животных инстинктах. Это клевета. Я даже слов таких не знаю. Любовь — это не инстинкт, а высокие чувства. Ну хорошо. Может быть, что-то и сказал когда-то сгоряча. Не уследил за своей речью, поторопился, сболтнул что-то лишнее. Наконец, я мог просто ошибиться, — смиренно, с покаянным видом добавил он, нарочито потупив голову. — Каждый имеет право на ошибку. Главное — вовремя ее исправить. Пойдем в спальню, займемся исправлением наших ошибок. Это лучшее лекарство от творческого истощения.
— Твоих, Ференц, твоих ошибок, а не наших. У меня тоже были ошибки, но из другой области. И я далека от истощения. Собственно говоря, я проработала всего пару часов. Просто мне приснился интересный сюжет, и я решила тут же его воплотить, пока он не забылся. Ты слишком крепко спал, и я не отважилась тебя разбудить. Ты и так слишком много работаешь. Намного больше меня. Решила приготовить тебе небольшой сюрприз, к твоему утреннему пробуждению. А ты даже не поинтересовался тем, что я пишу, — уже всерьез, обиженным тоном добавила она.
Конечно, с одной стороны ей было приятно то, что он так заботится о ней. И эти слова про любовь, которые стали повторяться все чаще и чаще. И та красивая жизнь, которую она вела теперь. Выезды на природу, посещение выставок и концертов, рестораны по вечерам, дорогие магазины и бутики в дневное время. В «Галери Лафайет» она подобрала себе целый ансамбль изящного и очень эротичного белья. Неизвестно, правда, зачем, ибо в постели ее прелести не требовали дополнительных украшений, а постель занимала все большее место в их совместной жизни. Казалось, они перепробовали уже все известные способы сексуального общения, но его эротическая фантазия оказалась неистощимой.
Она уже даже не представляла, как могла обходиться без этого раньше. Порой казалось, что не сможет жить, если не будет засыпать каждый вечер рядом с ним, в его объятиях, и просыпаться каждое утро на его груди. Засыпать с драгоценным мужским органом внутри и просыпаться от его скольжения по влажным стенкам своего «тайного хранилища». Такое впечатление, что он поселился внутри нее навечно. Ференцу каким-то чудом удавалось уже не раз проделывать этот сказочный трюк.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
