class="p1">Вспомнил. Я пуст. Ты пуст. Наблюдаю за толпами пустых болванок, идущих куда-то. Идущих в никуда. Проклятые мысли, от них уже не скрыться. Физическая боль немного помогает, но она ни в какое сравнение не идет с душевной, от нее избавиться невозможно. Говорят, время лечит. Будем надеяться, потому что на сигареты никакой надежды не осталось. Какая это? Третья? Пятая? Может, уже и не первая пачка. Я слышал, что помогает, но на практике становится только хуже. Докуриваешь одну — и следует всё то же возвращение к реальности. Говорят, что наркотики помогают, но никакого желания найти помощи в них в этот момент я не испытываю. Может, это последняя мера.
Как-то странно, я перестал думать о самоубийстве. Сначала это казалось очень привлекательным — когда ты виноват во всём на свете и, что немаловажно, осознаешь свою вину, краски жизни меняются. Её больше нет. Тот яркий и привлекательный мир, каким он был раньше, окрашивается в серые тона. Ты чувствуешь безысходность, так как выхода из этой ситуации не существует. Вернее, существует, но вместе с тем не станет и тебя. Проклятые мысли не дают этого сделать, и ты остаешься, связанный путами неизбежности. Мысли о самоубийстве уходят очень быстро, стоит тебе увидеть очередного несчастного, которого увозят из операционной.
Бледный оттенок кожи, свесившаяся из-под покрывала рука. Неживая рука, которой ничего уже не подержишь. В смерти нет ничего привлекательного, как о ней рассуждают подростки. Это вместилище человеческой души увезут теперь в морг, закатают в морозильную камеру, повесят бирку и забудут. Что его ждет? Вскрытие, чтобы выяснить, что же отказало в столь сложном механизме, как человеческий организм. Врачи посмотрят, скажут: «Ах, вот оно что это было» — покачают головой и опять же забудут. Может, самый сознательный сделает себе пометку в журнале: «при остро протекающем инфаркте миокарда стоит прописать 350 кубиков эпинефрина…» Или что-то в этом роде, никогда не разбирался в медицине.
Нет, всё же я люблю жизнь, какой бы говенной она не казалась в некоторые моменты. И, если выбирать между потухшими красками и мертвенным оттенком полного забытья, я всё же выберу первый вариант. Выберу подобие жизни на грани выживания, разрываемый муками о содеянном, но всё же выберу жизнь. Если ты выбираешь жизнь, у тебя остается малая надежда на то, что всё изменится. Что ты всё изменишь и, возможно, когда-нибудь искупишь свой поступок перед обществом. Перед самим собой.
Прощение самого себя — вот она, основная загвоздка. Самое главное в твоей жизни — именно то, как ты к себе относишься. Кто-то всю жизнь творит что захочет и в итоге получает от жизни именно то, что заслуживает. Сам подумай: как относиться к человеку, от которого можно ожидать только гадости и подлость? Я буду вести себя по отношению к нему точно так же, хотя, в теории, его, конечно, стоит пожалеть и отправить восвояси. Но Г. пока не может подставить другую щеку, даже при таких обстоятельствах.
Остается глобальный вопрос: что делать дальше? Может, попробовать разгрести что-либо в своей жизни? Вариант. Большие свершения начинаются с малых шагов, и их придется сделать еще немало, чтобы понять… да хоть что-нибудь понять.
Как привидение иду по улицам, и народ расступается при виде меня. Правильно, зачем связываться с подобием человека. Говорят, что это вторая стадия. Не помню, где я это слышал, но вторая стадия — это когда тебя игнорируют. И, по-моему, это связано с выпадением из социума. Точно, это же стадии сумасшествия! Или же гениальности — тут не разберешь. Эти понятия так близки друг другу, что становится страшно, а так как Г. гением себя точно уж не считает, то впору задуматься.
Через проспект только вперед. Куда я иду? Не знаю. Всё кажется каким-то другим, хотя внешне очень даже похоже. Дело в том, что я стал другим человеком, а вместе со мной изменился и мир — только ты можешь изменить свой мир, и это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Не помню, что было потом. По-моему, я зашел в магазин и купил бутылку. Чего? Уже не могу припомнить, так как осушил ее одним движением. Вот он, легкий способ выбраться. Я осушил одну бутылку и принялся за другую. Не помню, как оказался дома, помню утро и дикую головную боль. Пиво в холодильнике. Никогда не пил с утра один до этого момента, но теперь терять точно нечего. Хм, а это и вправду помогает.
Один в пустой квартире, где нет теперь ни грамма жизни, и лишь бутылка в окостенелых руках. Как бы я ни старался, момент удара всё же преследует меня. Тут нужна следующая бутылка, а потом еще одна. Никогда не умел по-другому справляться с жизнью. Вот она, теория запоя в своем воплощении, вот что испытывали миллионы россиян до этого. А это и правда помогает — выпиваешь бутылку пива с утра, и твоя голова на что-то да способна, ты чувствуешь, что чего-то да стоишь. Еще пара бутылок — и, возможно, мертвенный оттенок ее лица уйдет из моей памяти. И, может, оставит хоть толику места для счастья. Нет, это уж вряд ли.
Включаю телевизор, может, хоть он мне поможет? Канал за каналом пытаюсь отыскать в этих цветных картинках немного смысла, попутно глотая горькую. Нет. Не найду я смысла в этой круговерти хлама и промывания мозгов. Нужно что-то другое… Говорят, обезболивающие таблетки хорошо накладываются на алкоголь и притупляют боль. Они должны убить боль физическую, и есть небольшая надежда, что помогут и с душевной. Сейчас попробуем. Иду на кухню и роюсь в своем ящике с лекарствами. Цитрамон, аспирин, мезим, уголь, ну и всё прочее для избавления от похмелья. Вот, кажется, и они. Выдавливаю сразу три штуки, они-то уж точно должны подействовать! Подношу ко рту, но раздается звонок в дверь. Кого это там принесло? Прямо с таблетками в руке иду открывать. За дверью стоит Ричи и трезвонит не переставая. Открываю.
— Вот он! Как ты встал так рано? И что это у тебя в руке? Эй-эй-эй! — восклицает он и забирает у меня таблетки. — Видимо, тут понадобится моя помощь! Ты хоть помнишь, как до дома добрался?
— Не особенно…
— Да, хорошо, что общие знакомые тебя заметили и мне позвонили, а то проснулся бы в подворотне. Пьешь с самого утра? Я начинаю за тебя серьезно беспокоиться.
Запой медленно, но верно не оставлял мне выбора. Теперь, кажется, я могу понять, что чувствует львиная доля
