— Сошел, конечно, сошел, — успокаивающе проговорил Милютин. — Но все равно, окажите мне эту дружескую услугу. Повторяйте за мной: «Я лампочка… по моим жилам течет электрический ток… мне тепло… электроны движутся все быстрее… от меня исходит сияние… оно все ярче и ярче…»
Две монашенки шествовали по саду Тюильри. В конце аллеи их внимание привлекли два странных человека. Один — высокий, смуглый, похожий на дьявола. Второй — низенький, полный, с венчиком жидких волос, обрамляющих макушку. Глаза его были закрыты, а вокруг головы, подсвечивая лысину, сиял нимб.
Монашенки замерли, затем, не сговариваясь, рухнули на колени.
— Идите с миром, — сказал человек, похожий на дьявола. — Святой Луи сегодня не принимает. Он занят.
— Возликуем, сестра, — дрожащим голосом произнесла первая монашенка. Возблагодарим господа, ниспославшего нам чудо.
— Возликуем… — эхом отозвалась вторая.
Оглядываясь и мелко крестясь, они помчались докладывать аббатисе о чуде святого Луи.
Леверрье очнулся.
— Я говорил, что все это ерунда! Надо же было придумать, электрическая лампочка!
— Не все опыты оказываются удачными, — признал Милютин.
СТРАНСТВУЮЩИЙ РЫЦАРЬ
Амазонка-философиня пригласила Алексея Федоровича на «субботний чай».
— Будут интересные люди, — многозначительно пообещала она, и в ее восточного разреза глазах вспыхнули искры вожделения.
Интересные люди оказались самодеятельной бригадой ученых-просветителей, съехавшихся из разных городов и весей, дабы в течение недели сеять разумное, доброе, вечное. Бригаду возглавлял молодой энергичный московский профессор, которого коллеги по-приятельски звали Володей.
Философиня, активная деятельница местной организации общества «Знание», опекавшая просветителей, собрала их в своем гостеприимном доме, чтобы утолить потребность души в интеллектуальном общении. Плотникову отводилась роль «противовеса»: мол, мы тоже не лыком шиты.
«Субботний чай» был основательно приправлен спиртным. Компания, за исключением Алексея Федоровича, преисполненной торжественности философини и ее бессловесного мужа, фанатика джазовой музыки, вела себя развязно. Произносили витиеватые тосты, перебрасывались острыми словцами, много курили. Обращались друг к другу запросто, на «ты».
Философиня млела, ее муж, зажатый в углу, пытался превзойти биг-бэнд Дюка Эллингтона, на что просветители не обращали ни малейшего внимания из-за царившего за столом шума.
Плотников не выносил панибратства, крепко затвердив один из уроков молодости. Придя с институтской скамьи в лабораторию НИИ, куда был направлен на работу, он представился:
— Алексей. Можно просто Алеша…
И тут Александр Васильевич Дыкин, пожилой интеллигентный человек в давно вышедшей из моды, а когда-то столь распространенной толстовке, автор учебника для техникумов, прочитал ему вежливую нотацию, суть которой сводилась к фразе «положение обязывает»:
— Вы инженер, молодой коллега!
С тех пор Плотникова коробило обращение на «ты». Этому слову, звучавшему так привычно в детстве и юности, зрелые, солидные люди зачастую придавали неуважительный смысл. Сам профессор ни разу не сказал «ты» ни сотруднику, ни студенту.
Однажды Алексей Федорович получил приглашение на юбилейный банкет к знакомому, руководившему крупным НИИ, и оказался там белой вороной. Все остальные были директорами и главными инженерами предприятий. В их устах «ты», с которым они обращались друг к другу, выглядело как пароль, или, точнее, знак свойства.
Второе «я» Плотникова усмотрело в этом аналогию с масонской ложей. Профессор подумал тогда, что сидевшие за праздничным столом мужчины — холеные, знающие себе цену, равные среди равных — наверняка и подчиненным говорят «ты», но в ответ слышат само собой разумеющееся «вы». И воспринимают его как должное. Проверяя себя, он поинтересовался у соседа по столу, так ли это на самом деле. Тот добродушно и капельку покровительственно рассмеялся:
— Вот чудак! Да если я скажу своему подчиненному «вы», он расстроится, решит, что я его распекаю. «Ты» для него ну… вроде поощрения, что ли!
«Слава богу, меня таким манером не поощряли…» — грустно порадовался Плотников.
В компании просветителей «ты» тоже было выражением приязни. Сидевшая рядом с Алексеем Федоровичем дама, доцент ленинградского вуза, пояснила, что они знают друг дружку много лет и раза два в год по зову Володи слетаются в какой-нибудь город.
— Как коршуны на добычу, — не удержавшись, ляпнул Плотников.
— Что-что? — к счастью, не разобрала дама-доцент.
— Это я так, сам с собой…
— Ты слушай, что говорю… Слетаемся мы, значит, и пропагандируем научные знания.
— Бесплатно или за деньги?
Дама-доцент не уловила иронии.
— Путевки, командировочные… Понемножку набегает! Так что совмещаем приятное с полезным!
Шум за столом еще более усилился. Плотников с трудом разбирал обрывки фраз:
— А я ему говорю: «Шел бы ты, братец…»
— Где здесь наука, спрашиваю?
— Стану я за пятерку…
Философиня едва успевала подносить бутылки. Она была счастлива: вечер удался на славу!
У Плотникова разболелась голова.
— Наш Володька во мужик! — ударил в ухо жаркий шепот соседки. А затем…
— Как вы сказали? — машинально переспросил Алексей Федорович, не веря ушам.
Дама-доцент (она, кстати, читала публичные лекции по этике и эстетике, а также по вопросам морали) со вкусом, отчетливо, чуть ли не по слогам повторила непечатное выражение, коим закончила дифирамб «Володьке».
Плотников оторопел.
«Что это, бравада? Издержки эмансипации? — размышлял он, вслепую орудуя вилкой. — Вряд ли… Бог мой, все ясно! Хождение в народ!»
Поднялся с бокалом профессор Володя. Он проникновенно и обстоятельно говорил о священном долге интеллигенции, об исторических традициях русских интеллигентов, о высокой миссии тех, кто посвятил себя пропаганде научных знаний среди широких слоев населения.
Ему внимали с благоговением. Философиня сияла.
Выпили за русскую интеллигенцию. Заговорили о кино, которое, увы, не всегда выполняет моральную функцию.
Особенно горячился черноволосый человек с рыхлым лицом.
— Ученый секретарь нашего ученого совета, — шепнула дама-доцент.
Черноволосый возмущался тем вопиющим фактом, что центральное телевидение вот уж который Новый год показывает безыдейный фильм «Ирония судьбы, или С легким паром», а может быть, наоборот — «С легким паром, или Ирония судьбы». Но так либо иначе, а вредная дрянь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
