Конан выхватил из ножен меч, но Пха оказался быстрее: прежде чем острое лезвие лишило его последнего глаза, зубы его пропороли правую ногу варвара, на ладонь выше колена.
— Отродье Нергала!!! — взревел киммериец.
Не давая чудовищу времени, чтобы выбраться из-под земли целиком, он подхватил самый большой валун из тех, что только что они вдвоем с Шумри еле-еле водрузили на вершину груды, заваливающей вход в нору, — ярость удесятерила его силы. Конан опустил камень на темя чудовища, и раздавшийся вслед за этим треск показал, что битва наконец-то пришла к концу.
Укус Пха оказался не опасным, но из раны, не останавливаясь, текла кровь. Шумри тщательно промыл рану, смазал мазью, выпрошенной на прощанье у старухи-знахарки, и туго перевязал — но кровь еще долго сочилась, пропитывая повязку.
Конан, сидящий на песке, опершись спиной о подножье скалы, бесстрастно наблюдал за хлопотами приятеля. Внезапно он почувствовал слабость. Голова закружилась, видимо, от большой потери крови, к горлу подступила тошнота, и он потерял сознание.
— Конан! Очнись! — Шумри похлопал его по щекам. Затем побежал на берег, чтобы набрать воды и облить Лоб киммерийца.
Вернувшись с пригоршней воды, он с радостью увидел, что глаза раненого снова открыты.
— Вот и славно! — рассмеялся было немедиец, но осекся.
Взгляд поднятых на него глаз не был взглядом Конана, Совсем другое существо смотрело на него из таких знакомых, синих, с черными прямыми ресницами и маленькой точка зрачка глаз…
— О Кром!.. — прошептал Шумри, невольно перенимая проклятье приятеля.
Конан пошевелился и легко поднялся на ноги Казалось, рана совсем перестала его беспокоить, и потеря крови больше не ощущалась, Не сводя глаз с немедийца, он злорадно рассмеялся.
— О, моя спина! Здорово он разворотил мне спину! — голос был Конана, но язык и интонации, с которыми это произносилось, напомнили Шумри бушевавшую у него вчера в голове обиженно-капризную рыбу.
Оборотень шагнул ему навстречу, ухмыльнулся и подмигнул. Неожиданно он выбросил вперед руки и вцепился немедийцу в шею.
Шумри закричал. Крик его перешел в бессильный кашель. Бороться с мощными мускулами варвара было бессмысленно. Сильные пальцы сдавливали горло все сильнее. Еще немного — и душа его выскользнет из-под скрюченных пальцев, покинет слабое, переставшее сопротивляться тело…
«Нет — мой, мой, мой! Большой — мой!» — вдруг запрыгал в его голове тонкий вопль из тех, что долбили всю ночь изнутри его бедный череп.
— Мой! Я первый! — рявкнул человек-рыба.
Его пальцы на горле Шумри неожиданно ослабли. Видимо, среди бесплотных тварей шла нешуточная борьба.
Воспользовавшись неожиданной заминкой, немедиец вырвался из мощных рук Он добежал до пироги, вытащил каменный топор и угрожающе поднял его над головой.
Оборотень, как ни странно, не обратил на топор никакого внимания. На Шумри он тоже больше не смотрел. Лицо его странно дергалось. Глаза то вылезали из орбит, то превращались в щелочки между при жмуренных век. По щекам пробегали судороги. Из открытого рта вылетали странные звуки: завывания, хохот, повизгивания, победный рев…
Шумри отложил топор и вместо него взял длинную веревку. Сделав на конце ее длинную петлю, он осторожно стал обходить оборотня сзади. Это было нетрудно сделать, так как тот был полностью поглощен борьбой внутри себя. Очутившись за широкой спиной, немедиец быстро накинул петлю на шею, крепко затянул ее и, не давая оборотню времени опомниться, несколько раз обмотал веревкой все его туловище.
Могучее тело рухнуло на песок, покатилось, изрыгая проклятья рокочущим басом на туземном наречии. Обездвижить его, привязав к острому и длинному, похожему на голый ствол дерева, обломку скалы, оказалось непросто. Шумри уже стал подумывать о том, чтобы оглушить ревущего монстра, ударив по голове увесистым камнем, но пожалел череп приятеля. К тому же, он мог не рассчитать удара, и тогда заканчивать путешествие на юг ему бы пришлось одному…
В конце концов, истратив весь запас веревок и все свои невеликие силы, немедиец справился с этой задачей. Привязанное и неподвижное тело сразу почему-то перестало быть полем борьбы. Теперь из его распухших кровоточащих губ доносились звуки детского голоса, напевающего песенку Шумри про огонь:
«Под тьмой, под солнцем, под луной… Остеропое ви-ше… Пляши, огонь… губи и пой… аррио… сердца ближе…»
Немедиец сидел на берегу, сжав виски руками. Маленькие волны приятно холодили пальцы ног. Голоса убрались из его головы, могучий торс неуправляемого рассудком варвара был надежно связан, но легче от этого не стало. Наоборот… Что делать теперь? Кто бы мог подсказать ему, как привести в себя Конана, как изгнать из его тела нагло влезающих туда, неведомых и настырных духов?..
Ему вдруг вспомнилась Айя-Ни. Вот кто смог бы помочь! Маленькая и бесстрашная, так много умеющая и знающая дикарка. Где-то она теперь? Неужели и впрямь поскуливает, ежась от ветра, на бескрайних и унылых Серых Равнинах, вспоминая короткую свою любовь?..
Шумри вздрогнул. Из груди Конана теперь доносились совсем другие звуки. На чистом немедийском наречии вкрадчивый и мелодичный женский голос обращался прямо к нему:
— Шумри! О, развяжи же меня во имя пресветлого Митры!
Пораженный немедиец подошел к телу варвара. Синие глаза смотрели на него с мольбой. Готовые скатиться слезы повисли на черных ресницах. Из разбитых губ вырывались умоляющие слова:
— Ослабь мои путы, славный немедиец, земляк мой, брат мой! Заклинаю тебя всем, что тебе дорого! Заклинаю тебя именем твоей возлюбленной Илоис, о которой ты думаешь постоянно! Отпусти меня, Кельберг! О, отпусти же меня!..
Зачарованный нежным голосом и мольбой, изливавшейся из синих глаз — и то, и другое странно и дико контрастировало с грубыми чертами киммерийца, его мускулистой шеей и вздувшимися на скулах желваками, — Шумри потянулся было к веревке, но воспоминание о крепких пальцах оборотня на своей шее остановило его. Должно быть, на горле его надолго останутся синие пятна, и долго еще оно будет болеть от малейшего напряжения.
— Кто ты? — спросил немедиец. — Откуда ты знаешь про Илоис? Кто сказал тебе мое настоящее имя? Что стало с Конаном?..
— О, я расскажу тебе все! И о себе, и о Конане, и об Илоис! Только прежде развяжи меня. Острый камень так больно впивается мне в спину и шею! Мне трудно дышать… Мои муки безмерны… Помоги же мне, добрый брат мой Кельберг, сородич мой!..
Шумри отрицательно покачал головой.
— Я не притронусь к веревкам, пока ты не расскажешь мне, что все это значит, и что вы сделали с Конаном.
