С торжеством посмотрев в сторону киммерийца, который с брезгливым выражением на лице вяло чистил рыбу, Шумри принялся ощипывать свою добычу. Когда птица забилась и задергалась в его руках, он не удивился, решив, что только ранил ее, но не убил. Когда из черного узкого клюва ее раздалось шипение, он тоже вынес это более-менее спокойно. Но когда в этом шипении стали ясно проскальзывать слова на незнакомом языке, скорее всего, туземном наречии… нервы Шумри не выдержали. С криком он отшвырнул от себя пернатого демона подальше в кусты.
Конан, глядя на него, не смог не расхохотаться. Хотя веселого во всем этом, если вдуматься, было немного.
— Ты был прав, — отсмеявшись, сказал он. — Место не очень хорошее. К сожалению, искать новое поздно: вот-вот стемнеет.
Очистив рыбу, он не захотел тратить время на ее приготовление и съел сырой, оставив все-таки половину для немедийца.
— Как видишь, — похлопав себя по животу, сказал Конан, — я не умер и не превратился в рыбу. Так что можешь есть спокойно.
Пока сумерки не сгустились, он решил бегло осмотреть место, на котором им предстояло провести ночь. Один Нергал знает, какие еще сюрпризы могут их здесь поджидать.
Шагах в двухстах от их лагеря, на противоположном берегу заводи Конан обнаружил круглое отверстие у подножья скалы, нечто среднее между большой норой и маленькой пещерой. По доносившейся вони было ясно, что там жил какой-то зверь. Но какой? Следов возле норы не было, обглоданных костей и помета — тоже. Вернее, след был, но странный: казалось, что в нору волоком затаскивали кого-то тяжелого. Приглядевшись внимательней, Конан обнаружил несколько клочков шерсти, белесо-серой и жесткой. Понюхав ее, киммериец отметил, что такого запаха не встречал ни у одного зверя: он был резким, таким острым, что от него першило в горле.
Какое-то время Конан постоял, прислушиваясь: не донесется ли из норы голос ее хозяина или хозяев, Но все было тихо. Киммериец вернулся к костру.
Шумри сидел у огня с видом обиженного ребенка. Заводь эта ему решительно не нравилась, но никогда он не мог переспорить или переубедить своего спутника!
— Дежурить все-таки придется, — объявил Конан. — Невдалеке я приметил одну норку — и, судя по размерам, хозяин ее далеко не маленький. Клянусь Кромом, я не смог определить, что же он такое. Но пахнет на редкость мерзко.
Киммериец наломал побольше веток кустарника, чтобы хватило скармливать огню на всю ночь, и растянулся на шкуре.
— Ты не стесняйся, буди меня сразу, как что-нибудь почуешь или увидишь, — пробормотал он, засыпая. — Огонь… огонь пусть горит посильнее…
Шумри вздохнул. Он мог бы сказать, что твари, подобные кричащей рыбе или лопочущей птице, вряд ли боятся простого огня, но не стал спорить — все равно это было бесполезно.
Ночь была странно тихой. Ни всплеска рыб, ни посвиста птиц, ни гудения ночных насекомых. От этой тишины в голове зарождались самые тревожные мысли. Чтобы отогнать от себя страх и ни о чем не думать, Шумри применил свой обычный способ: стал негромко напевать, раскачиваясь и не сводя взгляда с причудливого танца огня. Разбудить своим пением Конана он не опасался, сон у того был крепкий. Слова приходили сами собой.
Средь душной тьмы, в лесу чужом, под небом злым и страннымОгонь веселым языком зализывал мне раны.Мой пес огонь, мой брат огонь, приятель красно-рыжий.Бродяга вечный, как и я, и никого нет ближе.
Странные звуки заставили Шумри оборвать песню. Ему показалось, что кто-то поет вместе с ним, подпевает ему. С ужасом он осознал, что тишина кончилась. Но не всплесками рыб, свистом птиц или жужжанием насекомых была наполнена ночь: казалось, сотни невидимых одушевленных существ разом заговорили, зашептали, запричитали на всевозможных языках.
Самое удивительное было в том, что звуки раздавались не в пространстве, а внутри него, под черепным сводом, В первый момент немедиец решил, что от перенесенных испытаний лишился рассудка. Но нет, мысль его работала так же легко и четко, что и всегда. Не разбудить ли Конана? Посмотрев на распростертую в безмятежном сне фигуру варвара, он отказался от этой мысли. Если звуки только в голове Шумри, Конан лишь посмеется над ним или, того хуже, обольет ему темя холодной водой, как поступают обычно с буйно помешанными. Если же и киммериец услышит их… то что он может сделать? Бесплотные существа не проткнешь мечом, не пригвоздишь стрелами, не заставишь утихнуть с помощью каменного топора… Пусть Конан спит. Пока спит. Возможно, дальше будет еще страшнее…
Голоса бормотали и шептали на разных языках, Многое Шумри понимал. Он знал немало хайборийских наречий, к тому же перенял основные туземные слова от племен Ба-Лууун и Леопарда. Постепенно в этом многоголосом кошмаре он стал улавливать некую логику.
Высокий детский голосок продолжал мелодию его песни, вплетая свои непонятные слова:
«…Огонь… ластело покота… мне раны-раны-раны… Брат рыжий… ундио илла… зализы… лесотаны…»
Грубый, рокочущий бас повторял: «…Двое, двое, двое… хватит надолго… Двое…»
«Боль! Боль! Спина! — вскрикивал третий, и голос его, возмущенно-жалобный, напомнил Шумри вопли убитой Конаном рыбы. — Новое тело! Тело! Большое тело!»
«Будите Пха! Пха! — приказывал пронзительный женский голос, дрожащий от жуткого нетерпения. — Где Пха?!»
«Пха вышел, вышел, вышел, — рокотал бас. — Ждем Пха, ждем Пха…»
Голова немедийца раскалывалась. Он дошел до берега, окунул ее в воду, встряхнулся как собака. Но легче не стадо.
«Мокрый, мокрый, мокрый! — скулил детский голосок. — Мокрый — мой! Мокрый — мой!..»
«Мой! Мой! Мой!» — трещало на всех голосах.
«Мой — большой! Мой — большой! Спина, спина, спина!..»
Слово «Пха» все чаще звучало в визгах, шепотах и поскуливаниях. По всему чувствовалось, что Пха уже близко. Немедиец приготовился к встрече.
Он пересел поближе к спящему Конану, приготовил два каменных топора, проверил, на месте ли кинжал. Кинжал был на месте, равно как и меч варвара, лежавший, как обычно, рядом с ним на шкуре.
О появлении Пха прежде всего возвестил запах. Резкий, удушливый, он острой волной ударил из тьмы. Одновременно с этим голоса в голове Шумри взорвались радостными воплями, визгами и попискиваниями.
Таинственный Пха выполз на свет костра, и Шумри толчком разбудил Конана. Тот вскочил, сперва сжав рукоять меча, а уж после открыв глаза. Синий взгляд его был ясным и цепким, словно он и не лежал только что в объятьях крепкого сна.
— Выполз наконец-то, — пробормотал он, моментально учуяв знакомый запах. — Ты взгляни только, какой красавец!
