Подобная информация, доложенная советскому руководству, вряд ли способствовала его настороженности, а скорее всего могла усилить настроения неопределенности.
Разноголосица в сведениях, непрерывно поступавших из Берлина в Москву, только вносила сомнения в отношении немецких источников.
Степанов не знал общей картины развития событий и того, как они отражались внешней разведкой в донесениях советскому руководству. Как боец, находящийся на передовой, он видел, что противник изготовился для смертельного броска, и бил по этому поводу тревогу. В то же время его не покидало ощущение того, что его надежным друзьям, да и ему самому, по-видимому, не вполне доверяли. Он срочно попросился на несколько дней в Москву, чтобы напрямую объясниться с руководством, рассеять подозрения и получить четкие указания. Вместо него, однако, в Центр был вызван Кобулов (Захар), который едва ли мог толково обрисовать обстановку и во всяком случае не стал бы биться за Корсиканца и Старшину, убеждая в точности их сведений и преданности общему делу.
Предчувствия Степанова были недалеки от истины. Умный и осторожный нарком госбезопасности
В.Н. Меркулов, внимательно наблюдая за развитием обстановки и анализируя донесения резидентур, видимо, так и не смог прийти к определенному выводу.
По сложившейся практике информация разведки направлялась советскому руководству наркомом госбезопасности Меркуловым, а сам текст сообщения следовал в приложении, заверенном подписью начальника разведки, изредка его заместителем. Выходило, что ответственность за достоверность направленных сведений делили Меркулов и Фитин, и даже фитин в большей мере, как «стрелочник», с которого будут спрашивать в случае чего. Подобный порядок весьма устраивал Меркулова, который направлял «наверх» все, не затрудняясь объяснениями, чем была вызвана бросающаяся порой в глаза противоречивость данных. Вероятно, им двигали прежде всего соображения кремлевского этикета: угадать, угодить, уцелеть, в чем он и преуспевал.
Сложнее положение было у П.М. Фитина, головой отвечавшего за положение дел в разведке, куда он стремительно ворвался по воле случая, не имея чьей-либо поддержки и никого не зная. В глазах высшего руководства это было, пожалуй, одним из определяющих моментов: не будет входить в какие-либо группировки и интриговать за спиной.
Комсомольский вожак, партработник Фитин окончил факультет механизации Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева в Москве. Работал заместителем, потом главным редактором «Сельхозгиза».
По партийному призыву направлен в органы безопасности и в 1938 году окончил Школу особого назначения. В октябре 1938 года назначается оперуполномоченным одного из подразделений разведки, затем начальником отделения. В январе 1939 года он — заместитель начальника 5-го отдела ИНО ГУГБ НКВД.
С мая 1939 года по июнь 1946 года генерал-лейтенант П.М. Фитин возглавлял внешнюю разведку.
С его жизненным опытом, преданностью идеям коммунизма, работоспособностью и исполнительностью он был достоин нового и важного поста. За срок меньше года Фитин познакомился с основными чертами работы центрального аппарата, его задачами, составил определенное мнение о методах разведки. Но у него отсутствовал опыт зарубежной агентурно-оперативной работы. Он искал выход, обращаясь за советом к более опытным работникам. Фитин старался хоть так наверстать упущенное. Но к сожалению, в его окружении не было достаточно грамотных и опытных людей, на которых он мог бы положиться. Руководство разведки было ослаблено массовыми репрессиями 30-х годов. Это была не вина, а большая беда разведки, которая еще долго сказывалась на ее деятельности. Руководители и работники, пришедшие в разведку после 1938 года, ни в чем не уступали тем, кто служил до них, но они оказались в более трудных и неблагоприятных условиях, когда война из далекой перспективы превращалась в реальность. Подготовиться к ней, как требовалось, времени не было.
Сталин конечно же обратил внимание на сообщение разведки из Берлина от 16 июня 1941 года. Как он на него отреагировал, есть свидетельства того же П.М. Фитина. В них подчеркивается недопонимание Сталиным сути полученных сообщений разведки или по меньшей мере их неадекватное восприятие. 17 июня 1941 года, писал он в своих воспоминаниях, его и наркома госбезопасности Меркулова пригласили в Кремль к 12 часам дня к Иосифу Виссарионовичу Сталину. В Кремль Фитин ездил нечасто и отправился туда со смешанными чувствами восторга, трепета, опасений и с намерением отстаивать согласованную с Меркуловым позицию о достоверности доложенной информации. Уже с самого начала Меркулов и Фитин оставили себе лазейку: полученные сведения они рассматривают как всего лишь правдоподобные. Правдоподобие на порядок ниже достоверности, и отвечать за подобие если и придется, то в меньшей степени. С этой домашней заготовкой наши главные разведчики и предстали перед И.В. Сталиным. Вождь встретил их спокойно, в своей обычной манере расхаживая вдоль большого стола, находившегося слева от двери. Среди бумаг на столе сверху лежала шифровка из Берлина, которую фитин сразу заметил.
— Прочитал ваше донесение, — неторопливо и ровным голосом произнес Сталин. — Выходит, Германия собирается напасть на Советский Союз? — И в упор уставился на Фитина и на Меркулова одновременно.
Гости Сталина никак не ожидали, что он без всякого предисловия заговорит о деле, и, сказать честно, растерялись. Все, что собирались выложить вождю, мигом вылетело из головы. Фитин так объяснил свое шоковое состояние: «Мы молчали. Ведь всего три дня назад, 14 июня, газеты опубликовали заявление ТАСС, в котором говорилось, что Германия столь же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз».
Неожиданно для себя Фитин понял, что выступил против линии партии, а были ли у него для этого достаточные основания?!
Меркулов после заданного Сталиным вопроса не дрогнул ни единым мускулом и не произнес ни одного слова. Ему в большей степени, чем Фитину, раскрылась в различных измерениях суть происходящих событий. Он мог бы направить их в более определенную сторону. Но своего мнения по поводу надвигающейся войны, когда для этого представился подходящий случай и когда об этом прямо спросил Сталин, Меркулов не выразил.
Поняв, что четкого ответа от вызванных для доклада комиссаров госбезопасности он не услышит, Сталин захотел уточнить сведения относительно источника тревожной информации:
— Что за человек сообщил эти сведения?
По сравнению с первым, этот вопрос был легкой задачкой для школьников. «Мы были готовы к ответу и дали источнику положительную характеристику», — отметил Фитин. По ходу дела Сталин задал несколько уточняющих вопросов, не вызвавших затруднений.
Вождь обдумывал и взвешивал услышанное от Фитина, поскольку, как свидетельствовал начальник разведки, Меркулов и тут ничего не произнес. Пауза затянулась. Сталин, по-видимому, сопоставлял данные разведки и более чем скромные комментарии Фитина с какими-то другими соображениями, возникшими в его голове. Потом он направился к рабочему столу и у его края резко обернулся.
— Дезинформация! Можете быть свободны.
К сожалению, пережитые тогда волнения и позднее мешали Фитину рассказать о тех замечаниях, которые еще высказал Сталин и какое он дал задание разведке. О том, что оно было, свидетельствуют воспоминания начальника разведки.
Приехав в наркомат, вспоминает далее Фитин, они с Меркуловым набросали шифровку в берлинскую резидентуру с заданием проверить доложенные в Москву сведения о том, что немцы намеревались напасть на СССР якобы 22 июня.
Но с другой стороны, ни в документах разведки, ни на приеме у Сталина 17 июня 1941 года эта дата не упоминалась. Так откуда же она взялась?! Может быть, запамятовал что-то Фитин, перепутал, ошибся? Возможно. Непонятно также и появление объемистого документа на одиннадцати машинописных страницах, отпечатанного через один интервал, в котором в кратком изложении собраны все донесения Корсиканца и Старшины о подготовке Германии к нападению на СССР, датированные концом 1940 года и обрывавшиеся на второй половине июня 1941 года. Сведения привязаны к источникам и числам, когда они были добыты. Документ носит справочный характер, не содержит ни выводов, ни предложений. Он предназначался, по-видимому, для какого-то доклада и назывался «Календарь донесений Корсиканца и Старшины. На нем в левом углу пометка: «Т. Журавлеву. Имейте у себя. 22.VI. П[авел] Ф[итин]».
На эти неувязки и недоговоренности в начале 70-х годов обратил внимание преподаватель разведывательного института профессор Б. Он поспешил встретиться с Фитиным, дни которого были сочтены, и задал ему ряд наводящих вопросов. Расхождений от этого меньше не стало, но в памяти Фитина всплывали важные детали, существенно дополнившие его первый рассказ и придавшие ему несколько иной смысл.
