– Я лишь говорю, что он знаком с весьма сомнительными типами в Париже, которые могут устроить нечто подобное.
Трое людей за столом переглянулись и посмотрели на Пикассо, все еще стоявшего у стойки бара. «Он определенно сложный человек», – подумал Брак. Несмотря на долгую связь с Фернандой, Пикассо всегда казался ему каким-то неустроенным, когда находился в ее обществе. Он бесцельно дрейфовал к чему-то – или к кому-то – другому, кто мог подарить ему новые впечатления. Пикассо был единственным человеком, которого Брак мог обнаружить одиноко стоящим в многолюдной комнате. И, хотя Брак никогда не говорил об этом вслух, какие бы прочные узы ни связывали Пикассо с Фернандой, временами ему казалось, что тот нуждается в женщине, похожей на его Марсель. В женщине с ровным характером, имеющей собственное мнение, но и умеющей поддерживать его. Фернанда всегда была подстрекательницей. Могла ли она подтолкнуть Пикассо к такому темному поступку, чтобы он произвел на нее впечатление или продолжал потакать ее требованиям?
Вынужденное сомнение в близком друге было для него отвратительным.
Он снова посмотрел на газету, лежавшую на мраморном столике между ними, и по его спине пробежал холодок. Несмотря на сложный характер, скрытность и честолюбие Пикассо, Жорж Брак просто не мог представить, что его друг оказался причастным к краже «Моны Лизы». Тем не менее вопрос остался неразрешенным. В мире случались и более странные вещи.
Пикассо вернулся в гостиницу «Канижу» в одиночестве.
Он не любил писать письма, особенно по-французски, но понимал, что это нужно сделать. Фрика спала, когда он вошел в спальню, но приоткрыла глаза и завиляла хвостом, а обезьянка в клетке у окна деловито прихорашивалась. «Что за импульсивный поступок – купить обезьянку!» – с улыбкой подумал он. Импульсивный и немного глупый. Но Пикассо питал слабость к животным. Как правило, животные нравились ему гораздо больше людей.
Он напишет письмо, поскольку должен это сделать, а Фернанда запрет студию. Будет слишком подозрительно, если он спешно вернется в Париж, когда они с Браком увлечены совместной работой над новыми картинами. Он уселся за маленьким письменным столом у кровати, тяжело вздохнул, положил перед собой лист бумаги и начал писать.
Моя дорогая Фернанда…
Глава 14
– Я уже люблю его. Только посмотрите, какая красота! – воскликнула Мадо, увидев костюм с разноцветными лентами, выставленный на манекене в гардеробной. Ева, стоявшая рядом с ней, облегченно вздохнула. Последние два дня она без устали трудилась над костюмом.
– Знаешь, я и понятия не имела, что ты справишься с этим так хорошо. – Ева улыбнулась. Как и она сама, Мадо Минти была миниатюрной женщиной, так что оказалось не так уж трудно сшить костюм, выгодно подчеркивавший ее формы.
– Ты справилась просто отлично.
Мадо, которую на самом деле звали Мадлен, порылась в своей сумочке, извлекла пригоршню франков и вручила Еве. Той показалось, что она еще никогда не держала в руках столько денег.
Позже, в тот вечер, она с гордостью наблюдала за первым актом представления из-за кулис. Теперь она и в самом деле зарабатывала на жизнь так, как хотела. Все ее желания сбылись… по крайней мере, большинство из них.
Она обвела взглядом зрительный зал и ближайшие столики, гадая о том, сможет ли снова увидеть Пикассо. Он отсутствовал в Париже уже больше месяца, но Ева по-прежнему не могла отделаться от фантазии, что между ними произошло нечто значительное, как бы глупо это ни выглядело. Fille stupide! – укорял ее внутренний голос. Именно так: глупая девчонка.
Мистангет подошла сзади и тепло пожала ее руку.
– Вижу, ты снова сделала отличный костюм. Теперь мадемуазель Минти тебя замучает, – с улыбкой добавила она. – Надеюсь, она щедро заплатила тебе за этот шедевр, ведь она хочет приписать все заслуги себе.
– Да, она хорошо заплатила.
– Вот и замечательно. Тогда почему бы тебе не поужинать со мной сегодня после представления? А завтра я поведу тебя за покупками, чтобы ты смогла обновить свой гардероб. В городе стало скучновато после отъезда Фернанды.
Ева ощутила произнесенное имя как легкую пощечину.
– Куда она уехала? – принужденно спросила она, зная ответ еще до того, как слова сорвались с ее губ.
– Разумеется, на юг, чтобы присоединиться к Пикассо. Она презирает провинциальную обстановку, но он так просил, что ей пришлось согласиться.
– Значит, они воссоединились?
– Ну, разумеется. Для них обоих это всегда было лишь вопросом времени.
– Должно быть, они хорошо подходят друг другу, – солгала Ева, борясь с внезапно подступившей слабостью.
– Как лед и пламя. Думаю, именно поэтому их в конце концов всегда притягивает друг к другу. Теперь он еще больше нуждается в ее поддержке после всех этих неприятностей с Аполлинером… Все члены их маленькой общины тесно связаны друг с другом. Судя по всему, они скоро вернутся в Париж на поезде.
Ева не понимала, что случилось, и, судя по выражению ее лица, Мистангет об этом догадалась.
– Похоже, ты не читаешь газеты. Поэта арестовали сегодня днем.
– За что?
– Его обвинили в краже «Моны Лизы». Бывший секретарь Аполлинера признался в краже каких-то резных иберийских голов во время очередного допроса. Судя по всему, они заподозрили связь между двумя кражами в Лувре.
Резные иберийские головы. Ева ясно помнила, что видела их в студии Пикассо. Но она не могла поверить, что он причастен к таким преступлениям.
Это безумие! Должно быть, произошла какая-то ошибка.
– Мне нужно подышать свежим воздухом, – резко сказала Ева и направилась к задней двери, выходившей в переулок между двумя зданиями.
Она не знала, что больше ужасает ее: мысль о примирении Пикассо и Фернанды Оливье или мысль о том, что Пикассо может оказаться вором. Стоя рядом с Мистангет, Ева не могла позволить себе лишних эмоций. Пошатываясь, она вышла на улицу, прежде чем кто-либо успел заметить ее слезы.
Все пропало. Все, над чем он работал, скоро обратится в прах.
Пикассо ощущал грядущую бурю, словно мощную иберийскую грозу, собиравшуюся на горизонте. Сегодня Аполлинера арестовали в связи с кражей «Моны Лизы». Теперь, когда они с Фернандой вернулись в Париж, ему оставалось лишь беспомощно ожидать неизбежного. Плоды его многолетних усилий, долгие годы, проведенные в бедности и борьбе, в мгновение ока исчезнут из-за глупой ошибки. Но Аполлинер совершил еще более непростительную ошибку. Возможно, он уже никогда не узнает, почему Гийом доверился своему подлому секретарю и взял статуи, явно украденные из музея.
Впрочем, он обманывал самого себя. Разумеется, он знал правду. Пабло Руис-и-Пикассо мог быть разным человеком – суетным, эгоистичным, требовательным и тщеславным, – но он не был идиотом. Он сыграл свою роль. Честолюбие заставило обоих – его и Аполлинера – нарушить правила, установленные законом.
