Ева улыбнулась, когда подумала о том, что после ее успехов со сценическими нарядами Мистангет и Мадо Минти мсье Оллер назначил ее первой помощницей мадам Люто в костюмерной. Таким образом, одна из швей стала ассистенткой Евы. Еще год назад она не могла представить себе ничего подобного.
– Где Мистангет? – спросила Сильветта. – Обычно в это время она уже на месте.
– У нее очередная ссора с Морисом, – невозмутимо заметила Мадо, пудрившая лицо. Ева и Сильветта тревожно переглянулись. Осветители уже зажгли огни рампы.
– Ты знаешь, где она? – спросила Ева.
– Понятия не имею. Полчаса назад она в слезах выбежала за дверь. Мсье Оллер определенно будет недоволен, если она не вернется к началу представления. Номер гейши задает настрой для других актеров, да и для зрителей тоже. Ее ждут с нетерпением, так что лучше бы она поторопилась.
Звуки большого оркестра, где музыканты настраивали свои инструменты, лишь усиливали напряжение. Ева посмотрела на перешитое кимоно, висевшее на поворотной вешалке для костюмов. Желтый шелк теперь был красиво оттенен красными лентами, пришитыми к воротнику и манжетам. Вид кимоно всегда возвращал ее к мыслям о доме и ее новой жизни.
Ева на мгновение задумалась, а потом решительно сняла кимоно с вешалки.
– Что ты делаешь? – удивленно спросила Сильветта, когда Ева начала раздеваться.
– Я не могу допустить, чтобы Мистангет попала в беду. Теперь я понимаю, что страсть иногда заставляет человека совершать глупости.
Когда помощник режиссера объявил пятиминутную готовность, Мадо повернулась на вращающемся табурете и недоуменно уставилась на Еву.
– Ты серьезно? – воскликнула она, держа в руке тюбик с помадой. – Этого не может быть!
– Чем я еще могу ей помочь? – Ева взяла парик гейши с гримерного столика Мистангет. – Она моя подруга.
– Что-то я сомневаюсь, – ответила Мадо. – Мистангет привыкла использовать людей.
– Разве мы все не используем друг друга в той или иной степени? – возразила Сильветта.
– Вас обеих уволят за такую выходку.
– Или Ева станет героиней, – парировала Сильветта.
– Вы сильно рискуете. Ведь неизвестно, что из всего этого получится, – настаивала Мадо.
– Помоги мне загримироваться, – обратилась Ева к Сильветте.
– Вы совсем спятили. Не хочу иметь с этим ничего общего. Ради всего святого, ты же швея, а не актриса!
– Большое спасибо, мадемуазель Минти, но, как известно, я теперь первая помощница костюмера, – с вызовом ответила Ева, блеснув глазами. Они обменялись улыбками с Сильветтой, а потом подруга усадила ее на табурет рядом с Мадо.
– Ты правда уверена?
– Как я могу быть уверена? – шепотом отозвалась Ева.
– Ну, ладно, попробуй.
Танцовщицы в ярких костюмах собрались у них за спиной и начали перешептываться, когда поняли, что происходит. Это казалось настоящим безрассудством, и Ева подумала о том, как бы ей не застыть от страха перед публикой. Но потом, пока Сильветта пудрила ей лицо, придавая коже жемчужный оттенок, ей пришло в голову, что в Париже нет никакой Евы. Ее звали Марсель Умбер, а благодаря гриму и кимоно она была ни той, ни другой.
– Ты и впрямь стала похожа на Мистангет, – сказала гибкая светловолосая танцовщица по имени Паулина, пока Сильветта наносила блестящую алую помаду, завершавшую сценический образ.
– Но это добром не кончится, – заявила Мадо и, надувшись, повернулась к своему зеркалу.
– Ты уверена, что Мистангет здесь нет? – спросила Ева. – Может, кто-нибудь поищет ее?
Ее сердце колотилось, и с каждой секундой становилось все труднее разобраться, была ли идея заменить Мистангет удачной. Танцовщицы начали делать ставки по пятьдесят сантимов на то, как быстро Еву застигнут с поличным и уволят за неслыханный проступок.
– Мадам Люто снесет вам головы, если узнает об этом, – сухо заметила Мадо, продолжавшая красить губы.
– Но ты ей ничего не скажешь, не так ли, потому что это Ева сшила твой новый прекрасный костюм? – вступилась Сильветта. – Никто не хочет кусать руку, которая ее кормит.
Мадо смерила ее гневным взглядом, но не стала возражать, так как обе знали, что она права. Сильветта обняла Еву и улыбнулась, чтобы ободрить ее.
– Давай, развлекись как следует. Номер продолжается недолго; покажи себя во всей красе. А мы на тебя посмотрим.
Пока Ева готовилась к выходу на сцену, она испытывала радостное возбуждение, напоминавшее тот момент, когда она вошла в поезд подземки, уносивший ее из Венсенна в Париж. Это был такой же пугающий восторг перед неведомым миром. У нее покалывало кончики пальцев, и она нервно разминала их, когда начала мысленно повторять простую последовательность движений. Действительно, это было похоже на безумие, но разве не в этом заключается суть молодости и жизни в Городе Света?
Она отвела в сторону уголок тяжелого бахромчатого занавеса и выглянула в зал. Когда оркестр заиграл вступление к номеру гейши, у Евы задрожали колени, а сердце подпрыгнуло вверх. Он был там. Пикассо восседал за своим обычным столиком перед сценой, окруженный друзьями. Лишь секунду спустя она поняла, что Фернанды Оливье рядом с ним нет.
Глава 17
Часом раньше Фернанда стояла возле сводчатой арки, ведущей в спальню, на бульваре Клиши. Огромная латунная кровать была центром притяжения в комнате с экстравагантной и чувственной обстановкой и видом на собор Сакре-Кер из высокого окна. Здесь были тяжелые портьеры с кистями и предметы обстановки, которые много значили для них обоих. Фернанда расставила в спальне все сувениры, накопленные за пять лет их совместной жизни, – дешевые безделушки, которые она не хотела показывать своим новым модным знакомым, но держала при себе, потому что они несли отпечаток прошлых лет, прожитых в бедности.
Коллекция ракушек, собранных во время поездки на море, соседствовала с куском угля, который она сберегла с давней зимы, когда пользовалась своими женскими чарами ради того, чтобы получить ящик топлива для печи. Фернанда до сих пор особенно гордилась этой своей способностью.
Сейчас Фернанда опиралась на дверной косяк и наблюдала, как одевается Пикассо. Она держала в руке полупустой бокал с виски, но даже спиртное не могло помочь избавиться от неприятных ощущений, сопровождавших развитие их отношений.
После того как Аполлинер упомянул его имя на допросе, Пикассо доставили во Дворец правосудия, допросили в полиции, привели к мировому судье и через несколько часов освободили. Фернанда знала, что он глубоко переживает это потрясение. Здесь, во Франции, его до сих пор считали иностранцем. Он всегда подвергался риску депортации. Горький осадок лишь усилил напряжение, накопившееся между ними.
