лучшему… Он допускал возможность движения назад и упадка… Он не соглашался жертвовать современными поколениями для поколений грядущих… Он видел в настоящем самоцель… Мысли были его направлены против философии истории Гегеля, против подавления человеческой личности мировым духом истории, прогрессом. Это была борьба за личность и это очень русская проблема… социализм Герцена был индивидуалистический, сейчас я бы сказал, персоналистический»[357].
Подводя итог трактовке Герценом исторического процесса, трудно уйти от впечатления ее противоречивости. С одной стороны, Герцен признает в духе Гегеля идею непременности исторических законов, их объективности. Это приводило к пониманию историчности всего происходящего. С другой стороны, превалирование идеи о «самобытности лица», автономности нравственного самосознания человека, борющегося в истории за свои идеалы и свободу, позволяло целенаправленно менять историческую реальность в нужном направлении. Это открывало путь к этическому субъективизму в истории. И с этой точки зрения можно с полным правом считать Герцена «духовным отцом» Михайловского, Лаврова, субъективистов 1870-х годов. Эта установка создавала еще одну принципиальную возможность критического рассмотрения любых, в том числе социалистических догм, которые, как и любое явление, обречены историей как на воплощение, так и забвение.
Герценовский субъективизм между тем имеет еще отдаленное, но важное последствие. Исходя из установки, что личность все может, что по своему желанию она способна менять ткань истории, можно утверждать, что возможно теоретическое обоснование нигилизма. Герцен – провозвестник нигилизма в России; поскольку нравственное сознание «лица» определяет действительность, дает ей оценку. Но личность как творец истории не является абсолютным критерием, она вправе изменять действительность, отрицать ее. Не случайно же почти вся история России, от московских царей до петербургского периода включительно, была у Герцена предметом убежденного неприятия, залогом неизбежной борьбы «свободной личности» с гнетущим государственным механизмом. Этот нигилистический ген Герцен передал в наследство всем тем интеллигентам, которые воспитывались в духе болезненной эмансипации от ненавистной русской истории. Можно сказать, Герцен сформировал архетип протестующего государству оппонента.
Дружба с Ротшильдом: «просто совестно не поднять выгоду…»
Для Герцена, оказавшегося в эмиграции, стал актуальным вопрос поиска средств к существованию. В этой связи один из любопытных вопросов, привлекающих к себе внимание, несомненно, являются отношения Герцена с семейством Ротшильдов, его отношение к деньгам.
Сохранившаяся переписка Герцена со своим окружением наглядно свидетельствует, что отношения с Ротшильдами не были сиюминутными, разовыми, они длились как во Франции, в Италии, так и тогда, когда эмигрант покинул континент, перебравшись в Великобританию. Интерес к проблеме Герцен – Ротшильд безусловно важен с точки зрения выяснения, как Герцен совмещал в своем сознании одновременно презрение к мещанству, к меркантильному и одномерному буржуа со своим расчетливым рациональным отношением к деньгам и капиталу. Как вообще можно увязать социалистические идеи с дружбой и многолетним партнерством с «акулой европейского капитализма» бароном Джеймсом Ротшильдом?
Отношения с Ротшильдом завязываются в 1848 году, что следует из переписки Герцена со своим управляющим Ключаревым. Важно заметить, они сформировались в тот период жизни писателя, когда неприятие западной цивилизации становится мотивом герценовских литературно-политических манифестов.
Осенью 1848 года (меньше чем через полгода после подавления июньского восстания «озлобленными лавочниками»!!!) Герцен пишет о выгодности торговых дел в письме к Ключареву: «Выгоды от акций ожидая от вас, почтеннейший Григорий Иванович, ответа на мое последнее письмо насчет ссуды Николаю Платоновичу[358] (о которой он писал опять ко мне из Саранска), я вздумал – вот уж наверное не догадаетесь – сам вступить в небольшое торговое дело. Выгоды, приобретаемые теперь здесь на наличные деньги, превосходят вероятие (курсив мой. – В.Б.). Я отдал, чрез посредство дома Ротшильда и с его гарантией в отношении к фонду, 10 т. билетом Сохранной казны – риск невелик, все, что я могу потерять, – это рублей 700 невыгодного промена, да рублей 100 за перевод»[359].
Поражает рационализм «торгового дела»: «выгоды превосходят вероятие», а риск невелик. При этом Герцен не забывал получать регулярные доходы от своих крестьян. «Вероятно, костромские крестьяне и нынешний год пришлют так же исправно оброк, как всегда, – деньги на прожиток становятся нам нужны, жду присылки от вас, чем больше, тем лучше, потому что менее хлопот, а расход от этого не увеличивается. Наша жизнь идет теперь так правильно в отношении к расходам, что все вертится около одних и тех же цифр»[360]. Из текста письма становится ясно, что Герцен вел свои дела «по-капиталистически». У нас нет оснований полагать, что Герцен несправедливо или жестоко относился к крестьянам, отнимал у них последнее, скорее наоборот, но потребность в доходах не мешала ему использовать крестьянскую несвободу в интересах личного процветания.
Барон Джеймс Майер Ротшильд
Рачительное и бережное отношение к деньгам, постоянное соотнесение доходов и расходов тоже было чертой Герцена. «Правила, определенные Герценом, жестко выполнялись: тратить на жизнь можно было только проценты с капитала, расходов не превышать, в долг не давать. Герцен вполне понимал всю ответственность человека, обладающего значительным, но не безграничным состоянием, обремененного при этом обширными семейными связями», – пишет современная исследовательница Герцена[361].
Естественно, писатель прекрасно понимал, что такое увлечение финансовой деятельностью не может не вызвать вопросы у его революционных товарищей, что естественно рождало скромные попытки объясниться. «Меня сильно соблазняют торговые сделки, о которых я вам писал в прошлом письме. Богатеть я особенного желания не имею, но иметь больше средств и помочь и обязать иной раз – дело важное»[362] (курсив мой. – В.Б.).
В начале 1849 года Герцен не скрывает своих успехов, подчеркивая значение сотрудничества с Ротшильдом[363]. «Опыт на первый случай подтвердил мои соображения: весь капитал, употребленный мною, уже возвратился, и третьего дня Ротшильд сообщил мне, что капитал к моим услугам, но только вместо 20 т. возвратились 25 т. – из Нью-Йорка. Этот капитал я отправлю впоследствии через Колли и Редлиха[364] в Московскую сохранную казну. Будьте же уверены, Григорий Иванович, что я только в том случае предпринимаю что-нибудь финансовое, когда просто совестно не поднять выгоду. Дело все в том, что здесь именно теперь наличные капиталы спрятались или на время увязли. Такие люди, как Ротшильд, не занимаются мелкими (с их точки зрения) оборотами – а те, которые занимались ими, – у тех капиталы компрометированы»[365].
Видимо, возникавшие вопросы заставляют Герцена вновь обращаться к мотивам своей финансовой деятельности. «Пожалуйста, не беспокойтесь насчет того капитала, который я взял, вы знаете очень хорошо, я не спекулятор, не мот и не игрок; вы знаете тоже, что очертя голову я бы не поступил.
