Принцесса? Но это все-таки не был королевский дворец: из городского жилища Стратилатосов не было такого вида на горные пики и крошечные домики под ними!
Мозг Билли начал быстро работать.
Военный в роли тюремщика – это значило, что захватившие его люди воспользовались услугами одного из своих. Они не хотели, чтобы о его заточении стало известно.
Круглая комната? Это значит, что он находится в башне.
Эта горная панорама…
Даже без этой подробности он давно бы все сообразил, если бы у него не так болела голова. Очевидно, он все еще находился близко к тому месту, где получил этот предательский удар: он был пленником в замке короля Павла – Дворки.
Но тогда – почему здесь принцесса?
Она стояла там в саду, холодная, бесстрастная. Краснощекий юрист положил на солнечные часы бумагу и с поклоном предложил принцессе перо. Она взяла его. Потом кивнула головой, указывая на место под самой стеной башни, где Билли не удалось бы больше видеть ее. Но тут, в ответ на ее кивок, вышла вперед пожилая дама, а с ней молодой офицер в парадной гвардейской форме. Было ясно, что принцесса собиралась подписать бумагу, и это были ее свидетели.
Билли не имел понятия о том, что она должна была подписать, но после всего случившегося он дал бы голову на отсечение, что этот документ сулил какое-то несчастье. Он хотел крикнуть, чтобы предостеречь девушку. Он уже открыл рот, когда дубовая дверь его камеры вновь распахнулась.
Это вернулся Хрозия.
– Его величество…
Ему не пришлось закончить свое сообщение. Билли повернулся, стоя на кровати. Вдруг он сделал дикий прыжок, всем телом повис на тюремщике и сшиб его с ног. Прежде чем Хрозия успел опомниться, Копперсвейт нанес ему удар по всем правилам бокса. Затем, не теряя времени на то, чтобы проверить последствия этого удара, он бросился вниз по винтовой лестнице, на площадку которой он выскочил.
Глава XXIII. Под пыткой
Кароль Загос был колибриец и не понимал чудаков-американцев. Он был солдат и не желал понимать дипломатов. Но, как колибриец и как солдат, он был человек действия и, как ни боялся он потерять время, он решил нанести еще раз визит в Дворки.
Хотя и не имея возможности прочесть вверенный ему документ, лейтенант, зная своего монарха, нисколько не сомневался в подлинности этой бумаги. Он знал, что принцессу убедили стать невестой короля, только взывая к ее чувству долга. Но он был вполне уверен, что ее тяготила мысль об этом браке, и поэтому – каковы бы ни были связанные с этим браком политические соображения – Загос также был против него. Между тем предъявление этого документа, и только оно одно, могло бы побудить принцессу взять назад свое слово.
Но как доставить ей бумагу? Его, Загоса, теперь ни в коем случае не допустили бы к ней. Пойти к Тонжерову и республиканцам было для него немыслимо. Этим делом должен был заняться кто-нибудь такой, на кого заговорщики не посмели бы поднять руку. Единственным подходящим человеком был американский представитель. Но так как Доббинс, очевидно, сам по себе ничего не предпринял бы, его следовало побудить к действию чем-нибудь находящимся в пределах его служебных обязанностей.
Да, это был план! Доббинса надо было заставить потребовать защиты Билли, как американского гражданина, без основания заключенного под стражу, – потребовать доставить его в такое место, где находилась бы принцесса или откуда можно было бы с ней связаться, а там уже Билли сумел бы, как он выражался, «расщелкать орехи». Только как быть с доказательствами? Прежде чем действовать, Доббинс должен иметь доказательства заточения Копперсвейта. Лейтенант ненавидел само слово «доказательство», но он понимал, что американского представителя нельзя будет сдвинуть с места иначе, как представив ему неопровержимое свидетельство о насилии, учиненном над Билли по приказу Раслова или короля. В этом заключался единственный шанс принцессы Ариадны.
В распоряжении лейтенанта был захваченный им мотоцикл, и он немедленно отправился в путь.
Часовые у городских ворот пропустили его. Он без помехи пересек равнину. Смеясь над тем законом природы, по которому подъем – действие более медленное, чем спуск, он снова взлетел по крутым подъемам, еще раз промчался по «Крыше Колибрии» и наконец увидел деревья обширного парка и серые башни за ними.
Настал вечер, и последние лучи позднего заката заливали местность тусклым золотым светом. В замке, вероятно, уже отобедали и удвоили сторожевые посты. Загос остановил стрекочущий мотор и откатил свою машину в ложбинку в стороне от дороги, в полумиле от замка Дворки. После этого он начал медленно обходить ограду парка.
Он хорошо знал Дворки. Выбрав особенно пустынное место, он прислушался, снял сапоги и, цепляясь руками и ногами за малейшие выступы и трещины в камнях, вскарабкался на стену.
Усевшись на стене верхом, он опять долго прислушивался и оглядывался по сторонам. Он был среди ветвей деревьев. Сквозь них виднелась узкая дорожка. Кроме нее, ничего не было видно; ничего не было также слышно.
Загос намерен был пробраться к замку. Там он попытался бы найти какие-нибудь вещественные доказательства, или же выудил бы показания у кого-нибудь из слуг или тюремщиков, хотя бы ему пришлось тащить этого свидетеля с собой назад до самого Влофа. Сапоги свои он связал и перекинул через плечо, но не решался еще надеть их. Он осторожно спустился на землю и на цыпочках начал двигаться к дорожке.
На полдороге что-то остановило его. Это не было что-либо видимое; и не звук; это был запах – своеобразный неприятный запах того отвратительного сорта сигар, к которому Германии пришлось привыкнуть после 1914 года. Во всем замке могло быть только одно лицо, потребляющее такое курево: доктор фон Удгест, тевтонский лейб-медик короля, прогуливался после обеда по парку своего хозяина.
Загос прокрался к самой тропинке и спрятался за дерево. Он осторожно выглянул: да, к нему приближался светлобородый немец! Он шел медленно и, казалось, не был вооружен. Его руки были свободны, если не считать выдавшей его сигары, и он шел с видом человека, который хорошо поработал и закончил день хорошим обедом.
Лейтенант пропустил фон Удгеста мимо себя. Потом он вышел и, пользуясь на этот раз пальцами обеих рук, обхватил толстую шею своей жертвы.
Он повернул немца лицом к себе. Глаза доктора выкатились от удушья и изумления. Щеки его побагровели от застоя крови и неудачной попытки издать крик. Он был как мешок в схвативших его цепких руках. Загос оттащил его в чащу и толкнул на толстый дубовый пень. Одной руки Загосу было достаточно, чтобы удерживать пленника, другой рукой лейтенант обыскал его и вскоре нашел при нем заряженный браунинг. Загос опорожнил обойму и вернул доктору его оружие.
