Роман за что-то же любил ее…
Но она быстро отогнала ненужные мысли. А потом вдруг обнаружила на подоконнике лист бумаги, сложенный конвертиком и заклеенный. Сверху круглым детским почерком было аккуратно выведено «Маме от Оли».
Немного поколебавшись, Маргарита Сергеевна подобрала конверт, который обронила Оля, и положила в сумку. Был секундный соблазн открыть и прочесть, но тогда она сама себе стала бы неприятна. Нет уж, решила она, потом как-нибудь выкроет время и вернет его Оле…
29
Идти было некуда.
Выскочив из подъезда Ромкиного дома, Оля бездумно мчалась, не разбирая дороги, словно за ней гнались черти. Пока не оказалась в парке. Сама не ведая, прибежала туда, где еще недавно они с Ромкой гуляли. Целовались, прячась в кустах, болтали, строили планы. Последний раз его здесь избили. Это был кошмарный, чудовищный день. И все же сегодня во сто крат хуже. Тогда у нее был Ромка, а сейчас — его нет. Он уехал. Вычеркнул ее из своей жизни навсегда. Как страшно звучали эти слова…
И винить некого, кроме себя. Она одна во всем виновата. Она своими руками разрушила… не просто любовь и счастье, а всю свою жизнь. Струсила, предала. И даже не столько Ромку, сколько себя. Ну почему она в тот вечер струсила? Почему не сбежала с ним сразу? Почему даже не подумала об этом?
«Господи, что я натворила…», — произнесла она еле слышно.
Жалость к себе незаметно переросла в ненависть, ненависть — в отвращение.
Оля опустилась на скамейку. В этой части парк был заброшен и безлюден. Потому им с Ромкой здесь и нравилось — возникала иллюзия, что они одни в целом свете. Но сейчас в парке кто-то был. Откуда-то доносились голоса, но далекие, еле слышные. Уединения они не нарушали.
Стоило подумать о том, куда пойти, что теперь делать. Тем более скоро уже стемнеет. Но в голове стучало лишь одно: Рома уехал. Она его больше никогда не увидит.
И эта мысль вытесняла все остальное. Приводила ее в цепенящий ужас. Как же она без него? Он ведь для нее все. Она же без него просто не сможет жить. Дышать не сможет. Она уже сейчас задыхается, а жить и не видеть Ромку, не знать, где он… нет, господи, нет!
Оле казалось, что внутри нее образовалась глыба льда. Заполонила ее всю, целиком и полностью. От нее стыла кровь и ломило нестерпимо, а она все продолжала расти, распирая изнутри, кроша кости, разрывая органы.
Так плохо, так больно ей не было никогда.
«Пусть бы меня отец еще хоть сто раз избил ремнем, палкой, чем угодно, только бы Рома вернулся!», — неистово шептала она, как в горячечном бреду, зажмурившись и глотая слезы.
Она без раздумий и сама побежала бы за ним, куда угодно, знать бы только — куда.
«Рома, пожалуйста, вернись… я не могу без тебя… я умру без тебя…», — шепот становился все громче, и вот уже из груди вырвался протяжный горестный вой.
Сумерки быстро наползали на город, а в парке было уже совсем темно. А в этой части, где нет фонарей, и вовсе — хоть глаз выколи. От реки несло холодом, но Оля ничего не замечала. Ни беспроглядной тьмы, ни холода. Тоска и отчаяние сводили с ума, рвали сердце, сжимали мертвым спазмом горло, и все остальное просто меркло, делалось таким неважным…
Она то затихала, словно выбившись из сил, то снова ее начинал сотрясать горький плач. Сколько она так просидела — час, два, три или дольше, Оля не знала, да и ей было плевать. Все равно идти больше некуда.
Постепенно рыдания стихли. И такая безысходность навалилась.
Он не вернется, никогда не вернется… Это тупик.
«У меня больше нет Ромки. А значит, у меня ничего больше нет. И меня — тоже нет».
Словно отупев от горя, Оля неподвижно просидела еще около часа, пока небо не подернулось предрассветной дымкой.
Чувствуя себя больной, старой, измученной, будто всю ночь ее истязали, Оля тяжело поднялась со скамьи и на чугунных ногах поплелась в сторону реки.
Долго шла вдоль обрывистого берега, почти по самому краю. Камушки вылетали из-под кроссовок и падали вниз.
В этом месте речка была мелкая и каменистая, скорее, горный ручей. Это чуть дальше русло расширялось, река становилась глубже, а течение быстрее и опаснее. А тут воды — по колено. Но зато над водой повсюду торчали острые верхушки камней и валунов. Если сорвешься, запросто руки-ноги переломаешь. А если как-нибудь неудачно — то и шею можно свернуть, и голову размозжить. Хоть и берег не слишком высокий.
«Да, невысокий. А жаль, — подумалось ей вдруг. — Вот если бы наверняка, чтобы не мучиться…».
Оля выбрела на дорогу и уже увереннее пошла по направлению к комбинату, чьи высокие трубы виднелись на фоне светлеющего неба.
Но нужен ей был не комбинат, а мост, соединявший два берега. Раньше это был хлипкий обветшалый мостик, но затем, благодаря Ромкиной матери, возвели надежную конструкцию из металла и бетона на массивных опорах. Туда Оля и устремилась, а это километра два-два с половиной пути. Несмотря на смертельную усталость, шла она быстро, подгоняемая отчаянием. И лишь когда ступила на мост и сделала несколько шагов — дрогнула. Тем не менее добралась до середины, перешагнула высокий бордюр, отделявший широкую проезжую часть от узенькой пешеходной. Подошла вплотную к стальным перилам. Посмотрела вниз, ощутив резкий прилив тошноты и головокружения.
Здесь река уже несла свои темные воды с шумом. И теперь высота не казалась маленькой. Наоборот. Даже живот свело.
Оля бросила рюкзачок у бордюра. Сглотнув, взялась за холодный поручень. Страшно, господи, как же страшно…
Она поставила одну ногу на нижнюю перекладину, вторую перебросила через поручень. Руки дрожали и вмиг вспотели, несмотря на ледяной металл. Пахло тиной, железом, камнями. Ветер, задувая под одежду, казалось, пронизывал насквозь.
Затем она осторожно перелезла через перила и встала на бетонный выступ. Осталось сделать всего шаг. Один-единственный шаг и все закончится. Оля зажмурилась, готовая вот-вот расцепить пальцы и шагнуть вперед.
«Прости, мой маленький… — пробормотала она. — Я не справилась… я не смогу тебя защитить, я и себя не смогу… нам все равно не…».
Вдруг чья-то крепкая мужская рука, словно тисками, сжала ее предплечье. Сквозь шум реки она и не слышала чужих шагов и окриков. А может, глубоко погрузившись в свое горе, уже ничего не замечала.
Испуганно вздрогнув, Оля обернулась. Лицо мужчины, тоже испуганное, показалось ей смутно знакомым…
