с первого пути…».
Роман невольно огляделся. Как бы он ни ненавидел Кремнегорск, но вот увидел этот вокзал, вдохнул этот воздух, услышал звуки — и сердце екнуло, а в груди защемило. Черт-те что, конечно…
Народу на перроне было немного — оно и понятно: кому надо тащиться из Москвы под Новый год в эту дыру. Дыра-то дыра, а сердце у него так и трепыхалось взволнованно. Роман сам от себя не ожидал такой реакции.
На небольшой площади перед вокзалом стояло около дюжины машин. Одна из них мигнула фарами, затем передняя дверца распахнулась и оттуда выкатился человечек, невысокий, полненький, круглый, как колобок. Сделал несколько неуверенных шагов к ним навстречу, потом громко воскликнул:
— Рома! Стрелецкий!
И торопливо засеменил к ним.
Это был Потапов Павел Викторович. Роман его отлично помнил. Добродушный смешливый дядька, вечный заместитель матери, которого она называла Павлушей. Рома в детстве и сам его так называл, повторяя за мамой. Потапов лишь смеялся, задорно ему подмигивал и всегда-всегда угощал маленького Ромку ирисками «Золотой ключик», которые сам обожал и вечно носил в карманах пиджака. Порой мог целую горсть отсыпать. Помнил Роман и то, как однажды, уже перед самым побегом из Кремнегорска, Павел Викторович подобрал его на улице полуживого и доставил домой. Ну а теперь Потапов занял должность матери и сам стал директором комбината.
— Рома… Роман Владимирович! — подбежав, радостно поприветствовал его Потапов. Распростер коротенькие ручки и на миг обнял Стрелецкого. Тот, правда, на объятья не ответил. Но поздоровался тепло.
— Здравствуйте, Павел Викторович.
— Да можно просто Павел. К чему эти церемонии. А я тут вас встречаю. На своей вон ласточке. Не стал брать служебную, решил: чего водителя дергать… Сам встречу, отвезу…
— Спасибо. Познакомьтесь, это Лилия Аркадьевна. Давайте сначала отвезем ее в гостиницу.
— Очень рад, очень, — Павел Викторович поднес руку Лили к губам, чем смутил ее чрезвычайно. Затем указал жестом в сторону своего авто. — Прошу.
Ромка помнил, что прежде Потапов ездил на старой Ладе. Теперь пересел на тойоту. Но водил все так же ужасно — лихо, рывками. Но сам этого, видимо, не замечал.
— А мне вчера из главка сообщили, что едут с проверкой. Ну, думаю, приплыли. Конец года — и на тебе лишний гемор. Потом узнал, что едешь ты, выдохнул. Слава богу, свой человек… понапрасну портить кровь не станет.
Роман молчал, с глухой тоской глядя в окно на темные очертания забытых улиц.
— Нет, Ром, ты не подумай, бояться нам нечего. Может, у девчонок и есть мелкие недочеты, а у кого их нет? Но вообще все у нас в порядке. Все, как было при Маргарите Сергеевне. Да ты и сам убедишься. Ничего, что я тебя по старой памяти на «ты»? Язык не поворачивается выкать. Я ж помню тебя еще пацаненком… Маргарита Сергеевна, царствие ей небесное, приводила к нам, когда не с кем было оставить. У нее в кабинете совещание, так она тебя ко мне… Помнишь? Я тебя усадил за свой стол, дал ручку, бумагу, говорю: рисуй. Сам вышел. Вернулся — а ты мне все поисчеркал. Накладные, договоры, счета-фактуры… Вот Маргарита Сергеевна устроила мне тогда головомойку… — Потапов коротко рассмеялся.
Лиля с большим интересом слушала Павла Викторовича, то и дело поглядывая с улыбкой на Стрелецкого. Сам же Роман сидел с непроницаемым выражением.
Наконец Потапов остановился возле гостиницы «Узоры». Серый бетонный короб, построенный в духе советского минимализма. На торцевой стене мозаика: шахтер, строитель, металлург, комбайнер плечом к плечу. Ничего примечательного, но у Романа вырвался вздох: ничего не изменилось. Мимо этой гостиницы он бегал на центральную площадь, что буквально в ста метрах отсюда. Точнее, на рынок, к Оле. Словно не было этих восьми лет.
— Номер уже забронирован, — сообщил Павел Викторович, с кряхтеньем, но довольно живенько выскакивая из машины. Он открыл Лиле дверцу, взял из багажника ее сумку и направился первым к дверям, обитым рейками.
Роман и Лиля последовали за ним. Ярко-освещенный вестибюль был абсолютно пуст, если не считать сонной женщины за стойкой.
— Тамара! Встречай гостей, — громко провозгласил Потапов.
Женщина, лет сорока пяти, с короткими химическими кудряшками, в бордовом форменном жилете, воззрилась сначала на Лилю, а потом уже уставилась на Романа. И судя по изменившемуся выражению лица, она его признала.
— Надолго к нам?
Роман не стал ничего отвечать, хотя вопрос наверняка относился к нему. Ответил Потапов:
— Как принимать будем. Так что, Тамара, давай ключи от лучшего номера.
— Оформить надо сначала, — буркнула она.
Лиля достала из сумочки документы. Тетка внимательно вгляделась в паспорт.
— Вам номер один на двоих?
Роман видел, что за ее вопросом скрывалось нездоровое любопытство.
— Ой нет, — хихикнула Лиля. — Я одна заселяюсь.
— Тамара, ну! — укоризненно протянул Павел Викторович.
Гостиница Кремнегорска, казалось, застряла годах в восьмидесятых-девяностых прошлого столетия. Один лишь дисковый телефон на стойке чего стоил. И ключ Лиле выдали не магнитный, как везде, а цилиндровый с бочонком.
Вместе с Потаповым они проводили Лилю до номера. Роман сухо произнес:
— Лиля, сейчас половина седьмого. Думаю, полтора часа вам хватит, чтобы прийти в себя после дороги, собраться, ну и к девяти я за вами заеду.
— Да, конечно, Роман Владимирович. К девяти я буду готова, — вытянувшись в струнку, как пионерка, отчеканила она.
— Что, Ром, в кулаке своих держишь? — хмыкнул Павел Викторович, когда они уже спускались вниз. — Узнаю породу Стрелецких. Весь в мать. А то я уж было, грешным делом, подумал, что эта Лиля… ну, что у вас с ней шуры-муры…
Роман по привычке оставил его высказывания без ответа. И в машине тоже молчал, пропуская безобидную болтовню Потапова мимо ушей. Не подал виду, даже когда тот вдруг сообщил как бы между прочим, что Ольга Зарубина тоже работает на их комбинате. Ни единый мускул в лице не дрогнул, хотя внутри, под непроницаемой оболочкой, сердце тревожно дернулось и заныло.
— Ольга Николаевна у нас, кстати, в бухгалтерии трудится, — сам того не ведая, продолжал бередить ему душу Потапов. — Два года назад пришла ко мне. Просила устроить ее хоть кем-нибудь. С работой-то у нас в Кремнегорске туго. Она сначала в школе математику преподавала, да потом у них там какая-то скандальная история вышла. Кто там прав, кто виноват — черт их разберет, баб этих. Но уволили ее с треском. Она помыкалась, да и пришла на комбинат. Говорит: хоть полы мыть буду, хоть что. Жить, говорит, не на что. А я-то ее еще помнил, когда она с племянником моим математикой занималась. Он у нас такой балбес
