своё место.
День прошёл в этой новой, замороженной реальности. Я отвечала на звонки, печатала документы, выполняла его поручения с эффективностью робота. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, буравящий спину. Он наблюдал. Я знала, что он ждёт срыва, слёз, ошибки. Но я не давала ему этого удовлетворения. Я была идеальной. Безупречной. Пустой.
Так прошла неделя. Неделя ледяной, звенящей тишины, нарушаемой лишь стуком клавиатур. Мы почти не разговаривали. Он отдавал приказы по внутренней связи или через мессенджер. Я отвечала на них выполненными задачами. Обсидиан так и не написал. Я перестала проверять форум. Моя двойная жизнь закончилась, оставив после себя выжженную пустыню.
Всё рухнуло в следующий понедельник.
Я снова задержалась, чтобы подготовить документы к его утренней встрече. Все уже ушли. Офис погрузился в вечерний полумрак. Я была так поглощена работой, что не услышала, как он вышел из кабинета. Я почувствовала его, лишь когда он остановился прямо за моей спиной. Я замерла, вцепившись в мышку.
— Хватит, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь.
Я не обернулась.
— Я не понимаю, о чём вы, Глеб Андреевич.
— Хватит этой игры, Верескова. Этого цирка.
— Я просто выполняю свою работу, — мой голос оставался пустым. Я была собой почти довольна. Стена работала.
— Нет, — он не обошёл мой стол и не встал передо мной, загораживая свет от монитора. Он перевернул компьютерное кресло и впился в моё лицо взглядом. Его тень накрыла меня целиком. — Ты не работаешь. Ты демонстрируешь.
Он наклонился, упёрся руками в подлокотники моего кресла по обе стороны от меня, запирая меня в ловушку. Я оказалась лицом к лицу с ним. Его глаза были тёмными, в них плескалась злость.
— Ты думаешь, это меня задевает? Твоя обиженная добродетель? — прошипел он.
— Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, — вырвалось у меня. Голос предательски дрогнул.
— Поздно хотеть покоя, — его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание. — Ты сама этого хотела. Летела на огонь. Или ты забыла?
И он поцеловал меня.
На этот раз в поцелуе не было слепой ярости. Была холодная, осознанная воля. Это был не срыв, а показательная казнь моей отстранённости. Он не требовал, а брал. Властно, безапелляционно, утверждая своё право. Мой мозг кричал «Нет!», моё тело, предав меня, дрогнуло и ответило на его напор. Моя выстроенная за неделю стена рассыпалась в пыль от одного его прикосновения.
Когда он оторвался от моих губ, я тяжело дышала, вцепившись в подлокотники кресла. Слёзы бессилия катились по щекам.
— Завтра. В восемь. У меня, — бросил он, выпрямляясь. — И не смей больше устраивать этот маскарад.
Это не было приглашением. Это был приказ. Я поняла, что у меня нет выбора. Вернее, мой выбор был между ледяной пустотой и этим — унизительным, болезненным, но всё же контактом. И моя измученная душа выбрала второе.
Так это началось. Не было разговоров, признаний или свиданий. Были его короткие приказы в конце рабочего дня. И я приезжала.
Глава 19.2. Его правила
Мой первый вечер в его квартире после недели молчания был похож на явку с повинной. Я стояла на пороге, не решаясь войти. Он просто отошёл в сторону, пропуская меня, и закрыл за мной дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Он не сказал ни слова. Просто прошёл вглубь гостиной, залитой холодным светом скрытой подсветки, и остановился у окна, глядя на россыпь ночных огней. Я осталась стоять в прихожей, сжимая ремешок сумки, не зная, что делать, что говорить. Воздух был наэлектризован до предела.
— Подойди, — его голос был тихим, лишённым всякой эмоции, но он ударил меня, как хлыст.
Я медленно, как во сне, пошла на его голос. Мои туфли тихо стучали по полированному каменному полу. Я остановилась в паре шагов за его спиной.
— Сними туфли.
Я замерла. Приказ был простым, но в нём было столько власти. Я неуклюже наклонилась и расстегнула ремешки. Холодный камень обжёг ступни.
— Сумку на пол.
Я подчинилась.
Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемой маской, но глаза… в их глубине горел тёмный, опасный огонь. Он смотрел не на меня — он смотрел сквозь меня, оценивая, взвешивая.
— На колени.
Кровь отхлынула от моего лица. Это не было похоже на страстную игру. Это было похоже на экзекуцию. Мой мозг кричал, что нужно бежать, что это унизительно, неправильно. Но моё тело, предав меня, уже сгибалось. Я опустилась на ледяной пол, чувствуя себя маленькой и совершенно беззащитной. Боль от жёсткой поверхности была отрезвляющей.
— Смотри на меня, Тася, — он впервые за вечер назвал меня по имени, и это прозвучало как касание раскалённого железа.
Я подняла на него глаза. Он подошёл и присел передо мной на корточки, наши лица оказались на одном уровне.
— Ты думала, я позволю тебе спрятаться? — прошептал он, и в его шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Думала, можно просто выключить себя и стать роботом?
Я молчала, боясь дышать.
— Ты — моя. Твои эмоции, твои страхи, твоё тело. Всё это принадлежит мне. Не тебе решать, когда и что чувствовать. Это решаю я. Ты поняла?
Слёзы навернулись на глаза от смеси унижения и странного, извращённого облегчения. Он не выбросил меня. Он злился, потому что я пыталась уйти. Потому что я ему нужна. Мой истерзанный мозг цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку.
— Да, — прошептала я.
— Громче.
— Да. Я поняла, — мой голос дрогнул.
— Хорошо. — Он поднялся и протянул мне руку. — Вставай.
Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сжались с собственнической силой, и он одним движением поднял меня на ноги. Он не отпустил мою руку. Он повёл меня за собой в спальню.
Там царил тот же холодный, стерильный порядок. Он подвёл меня к кровати и толкнул так, что я упала на шёлковое покрывало. А затем начал расстёгивать свою рубашку, не сводя с меня тяжёлого, изучающего взгляда. В его движениях не было страсти — была методичность хирурга, готовящегося к операции.
Он избавился от одежды и навис надо мной.
— Ты хотела огня, Тася, — сказал он, проводя холодной ладонью по моей щеке, по шее, спускаясь ниже, к вырезу платья. — Ты его получила. Но огонь не только светит. Он жжёт. И он подчиняет.
Его руки были повсюду. Не ласкающие, а исследующие, утверждающие право собственности. Он не спрашивал. Он просто брал. Он расстегнул молнию на моём платье, стянул его вместе с бельём
