беспокойство о моём здоровье.
Обсидиан молчал. Его призрак постепенно истаял. И я перестала ждать. Зачем мне была нужна далёкая, идеальная фантазия, когда у меня появился он? Реальный, сложный, раненый Глеб.
Я не знала, как называются наши отношения. В них не было слов о будущем, не было обязательств. Но я была счастлива. По-своему, странно, надрывно, но счастлива. Я была его тайной. Его слабостью. И его единственным доверенным лицом, даже если он сам этого не признавал. Я была в его клетке, но впервые в жизни эта клетка казалась мне не тюрьмой, а убежищем. Безопасным пространством, где меня, наконец, кто-то видел. По-настоящему.
* * *
В понедельник он ожидал чего угодно: заплаканных глаз, истерики, заявления об увольнении. Вместо этого он получил идеальную функцию.
Глава 20.2. Клетка на двоих
Она вошла в приёмную, и на мгновение ему показалось, что это другой человек. Строгий пучок, закрытое платье, пустое, непроницаемое лицо. Её голос, когда она докладывала расписание, был лишён всяких эмоций. Сначала Глеб ощутил облегчение. Вот оно. Порядок восстановлен. Она снова стала безликой ассистенткой, винтиком в его механизме.
Но к середине недели облегчение сменилось глухим, нарастающим раздражением. Это было неправильно. Это была не та девушка, которую он «оттачивал». Он учил её задавать вопросы, проявлять силу, быть личностью. А она стёрла себя. Превратилась в робота, в безупречное зеркало, которое отражало лишь его приказы и больше ничего. Этот её безмолвный, идеальный саботаж выводил его из себя. Он не мог найти в ней трещину, не мог зацепиться, не мог спровоцировать. Она лишила его объекта воздействия, а значит, и контроля. Её тишина была громче любого крика, и эта тишина сводила его с ума.
Целую неделю он наблюдал за ней через стеклянную стену, и его злость росла. Он видел, что она почти не ест. Видел тёмные круги под её глазами, которые она тщательно замазывала тональным кремом. Его «ценный ресурс» истощался. Его «проект» находился на грани системного сбоя. И это бесило его ещё больше. Он не мог позволить ей сломаться. Не так. Не из-за него.
В следующий понедельник его терпение лопнуло. Вечером, оставшись в пустом офисе, он смотрел на её сосредоточенную спину, на то, как она с механической точностью готовит для него документы, и понял, что больше не может выносить этот маскарад. Он должен был сломать эту её стену. Вернуть себе её реакцию.
Он подошёл и обрушил на неё свой гнев. А потом поцеловал. Это был продуманный акт агрессии, способ вскрыть её оборону и доказать — в первую очередь себе, — что она всё ещё ему подвластна. И когда он почувствовал, как её тело под его напором дрогнуло и ответило, он ощутил укол жестокого триумфа. Он победил. Он снова мог ею управлять.
Приказ «Завтра. В восемь. У меня» был не спонтанным. Это был единственно возможный для него следующий шаг. Он переносил их отношения в ту среду, где он был абсолютным хозяином. Не в хаос офиса, не в непредсказуемость реального мира, а в его пространство, на его территорию, по его правилам. Он бессознательно пытался воссоздать безопасную BDSM-динамику в реальной жизни, потому что только она позволяла ему контролировать свой панический страх перед близостью.
Так началась их двойная жизнь. Ночью, в его квартире, он был в своей стихии. Он брал её властно, доминантно, устанавливая негласные правила подчинения. Он не говорил нежных слов, не позволял себе уязвимости. Секс стал для него инструментом контроля, способом снова и снова утверждать свою власть, стирая воспоминания о той первой ночи, когда он эту власть потерял.
Днём же его внутренний конфликт продолжался. Он пытался держать её на расстоянии ледяной стеной профессионализма, но его система давала сбои.
Цифры горели в правом нижнем углу его монитора. Глеб оторвался от отчёта, потёр глаза и, по привычке, которую отказывался признавать, бросил взгляд через стеклянную стену в приёмную. Это был не целенаправленный взгляд. Это был рефлекс, как у хищника, который инстинктивно контролирует свою территорию.
Он увидел её. Ссутулившуюся спину под тонкой блузкой. Напряженную линию плеч. Она не двигалась, вперившись в экран, и даже на расстоянии он мог разглядеть прозрачную бледность её кожи и тёмные тени под глазами, которые не мог скрыть никакой макияж.
И внутри него что-то дёрнулось. Не мысль. Укол глухого, неприятного раздражения. Физический дискомфорт, будто кто-то провёл наждачной бумагой по его внутренностям.
Опять. Она себя угробит.
Эта мысль была сырой, инстинктивной, непрошенной. Она принадлежала Глебу — мужчине. И он тут же возненавидел себя за неё.
Так, стоп.
Включился другой голос. Холодный, аналитический, безэмоциональный. Голос Системы.
Эмоция: беспокойство. Категория: иррациональное. Причина: нерелевантно. Переформатировать задачу.
Беспокойство исчезло. Испарилось. На его месте осталась холодная, ясная бизнес-задача: «Предотвратить сбой актива». Он не собирался её звать. Голос — это слишком личное. Слишком близко. Приказ заказать обед был инстинктивной реакцией управляющего, который следит за состоянием своего актива. Он облёк это в форму рабочего поручения, чтобы не признаваться самому себе, что просто беспокоится.
То же самое произошло и в машине. Увидев её без шапки, он разозлился. Не на неё. На себя. На то, что он это заметил. На то, что ему не всё равно. Его мозг тут же подсунул ему рациональное объяснение: её болезнь — это простой в работе, нарушение графика, сбой системы. Приказ надеть шапку, приправленный оскорблением, был его защитным механизмом. Грубость создавала дистанцию, превращая акт заботы в выговор, позволяя ему сохранить иллюзию, что он просто требовательный начальник, а не мужчина, который боится, что девушка рядом с ним простудится.
Позже, уже в машине, после того, как он молча довёз её до дома, Глеб сидел в тишине, слушая, как остывает двигатель. Он был уверен, что его маска непроницаема. Что он успешно переформатировал их отношения в удобную для себя систему: «секс по приказу плюс эффективная работа». Он верил, что держит всё под контролем. Абсолютно всё.
Его большой палец неосознанно потирал то место на тыльной стороне ладони, где под кожей залегали тонкие вены. То самое место, которым он несколько часов назад касался её пальцев, передавая флешку. Он почти чувствовал фантомное тепло её кожи.
Он запер её в клетке своих правил, своего контроля, своей жестокости. Это было необходимо для её же блага. И для его спокойствия. Он был уверен, что это единственно верный путь.
Он думал, что нашёл способ избежать боли.
Он смотрел на тёмные окна её дома и
