— А если он не принесёт?
Елизавета пожала плечами:
— Тогда мы найдём другого, кто принесёт. В этом времени люди любят власть. А я… я люблю результат.
Дверь открылась. Писарь вернулся с большой книгой. Положил её на стол так, будто она весила не бумагу, а судьбы.
Елизавета открыла. Страницы были исписаны мелким почерком. Она не сразу нашла нужное, но когда нашла — сердце у неё ухнуло вниз.
Платежи были. Регулярные. А потом — внезапно остановились. Не потому что деньги закончились. Потому что кто-то «забыл» провести отметку.
— Вот оно, — выдохнула сестра, наклоняясь ближе. — Они… они…
Елизавета подняла руку, останавливая её.
— Тише. Не здесь.
Она подняла взгляд на писаря.
— Скажите, у вас есть начальник?
Писарь кивнул.
— Есть.
— Прекрасно. Мы пойдём к нему. Сейчас. И вы — с нами. Потому что мне нужно, чтобы вы повторили то, что я вижу. Своим языком. Вашими словами. И желательно — очень честно.
Писарь дрогнул.
— Сударыня…
Елизавета улыбнулась снова.
— Не сударыня. Сегодня я — беда. Вставайте.
К начальнику они попали не сразу. Их пытались задержать, отговорить, «назначить другое время». Но Елизавета уже вошла в режим, который в XXI веке включался перед важной съёмкой со звездой: когда нет времени на «потом». Только «сейчас».
Кабинет начальника был просторнее, теплее. На стенах висели карты и какие-то бумаги. На столе — перо, печати, аккуратно сложенные документы. Человек за столом был тяжёлый, уверенный, с тем самым лицом, которое говорит: «Я привык, что меня слушают».
Он посмотрел на Елизавету сверху вниз — и тут же оценил: вдова, но не сломанная. Богатство? Непонятно. Опасность? Возможно.
— Сударыня Оболенская, — сказал он ровно. — Чем обязан?
Елизавета положила перед ним книгу.
— Тем, что меня пытались обокрасть.
Сестра вздрогнула. Монашка перекрестилась. Писарь побледнел ещё сильнее.
Начальник нахмурился:
— Осторожнее со словами.
— Я осторожна, — спокойно ответила Елизавета. — Но точна. Вот платежи. Вот отметки. Вот исчезновение отметок. А вот письмо, которое доказывает, что счёт существовал. Я хочу знать, кто остановил выплаты. И почему моё имение оказалось под угрозой.
Начальник листал, молчал. С каждым перелистыванием его пальцы становились тяжелее.
— Это серьёзно, — сказал он наконец.
— Именно, — кивнула Елизавета. — Поэтому я пришла к вам, а не устроила скандал на весь двор. Хотя, признаюсь, идея была.
Начальник посмотрел на неё внимательно.
— Кто дал вам это письмо?
Елизавета чуть улыбнулась — так, чтобы не раскрыть лишнего.
— Человек, который знал, что правда не должна умереть вместе с ним.
Начальник выдержал паузу, потом коротко сказал писарю:
— Оставь нас.
Писарь выскочил из кабинета, как будто его выпустили из клетки.
Начальник поднял взгляд на Елизавету:
— Я разберусь. Но вам придётся… ждать. Это не дело одного дня.
Елизавета наклонилась вперёд:
— Я могу ждать. Но я не умею ждать молча. И, к слову… — она достала из сумочки второй конверт — тот, что принёс военный, — и положила рядом. — Императрица довольна моей работой. Я буду при дворе. И если я захочу, я могу задать один вопрос там, где ответы дают быстрее.
Начальник посмотрел на неё — и впервые в его глазах мелькнуло уважение.
— Вы умны, сударыня.
— Я просто устала быть удобной, — ответила Елизавета.
Когда они вышли на улицу, город показался другим. Не ярмарочным. Не шумным. А опасным. Потому что теперь Елизавета знала: в этом мире ей улыбаются не только люди. Ей улыбаются схемы.
Сестра шла рядом и молчала, сжав кулаки так, что побелели костяшки.
— Они хотели украсть у нас всё, — прошептала она наконец. — Брат… — голос сорвался.
Елизавета остановилась, повернулась к ней.
— Они не украли, — сказала она твёрдо. — Потому что мы здесь. Потому что ты не одна. И потому что я… — она усмехнулась, — я слишком упряма, чтобы меня списали.
Монашка тихо сказала:
— Ты страшная женщина.
Елизавета посмотрела на неё и вдруг улыбнулась по-настоящему.
— Нет. Я просто женщина, которой больше нечего терять. А это… намного опаснее.
Она подняла голову. Над городом небо стало яснее, и в этом ясном небе Елизавета вдруг увидела не прошлое, а свою будущую дорогу: двор, салон, бал, Ржевский с его насмешками, императрица с её внезапной лаской… и где-то рядом — тонкая нить правды, которая, если её потянуть, может вытянуть целую жизнь.
— Поехали домой, — сказала она сестре. — Нам ещё нужно подготовить приём. И… — она чуть прищурилась, — мне очень интересно, кто первым прибежит ко мне с улыбкой, когда узнает, что я не утонула.
Сестра впервые за долгое время рассмеялась — коротко, почти зло.
— Пусть бегут.
— Пусть, — кивнула Елизавета. — Я им… причёску поправлю. Чтобы удобнее было падать.
Глава 14.
Глава 14.
Город дышал ночью иначе — глубже, тише, опаснее. Днём он был суетливым и шумным, словно торговец, выкрикивающий цену, а ночью превращался в заговорщика: шептал шагами по мостовой, скрипом вывесок, редким смехом из открытых окон. Елизавета чувствовала это кожей, когда карета остановилась у ворот её временного дома.
Она не спешила выходить. Сидела, сжимая в пальцах перчатки, и ловила собственное дыхание — слишком частое, слишком горячее для женщины, которая весь день держала себя в руках, словно натянутую струну.
— Вы дрожите, — сказал Ржевский спокойно.
Он сидел напротив, расслабленный, будто всё происходящее было для него не испытанием, а игрой. Мундир на нём сидел безупречно, но сейчас —
