Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова горничной — та самая, что вчера, запинаясь, пыталась понять, зачем «госпожа» просит тончайшую муку и воск не для свечей, а «для волос».
— Входи, Дуня, — сказала Елизавета и тут же мысленно одёрнула себя: «Дуня? Это я её так называла или это имя у неё такое? Господи, Лиза, держись. Фиксируй». Девушка вошла, опустив взгляд, как будто боялась случайно увидеть что-то лишнее. В руках у неё был поднос: чашка с тёмным питьём, похожим на крепко настоявшиеся травы, и ломоть хлеба. Пахло печёным, кислым и честным.
— Вам… письма привезли. И… и ещё… — Дуня запнулась и кивнула на дверь, словно за ней стоял дракон. — Там… человек.
— Какой человек? — Елизавета машинально потянулась к волосам, проверяя, не распались ли косы. Абсурдная привычка: от стресса — контролировать причёску. Но это её якорь. Её ремесло. Её «я» в чужом столетии.
— Военный… — прошептала Дуня, и лицо её стало тем самым выражением, какое бывает у людей, когда они одновременно боятся и хотят посмотреть поближе. — Красивый… И говорит, что от двора.
Елизавета прикрыла глаза на секунду. «Нет. Только не сейчас. Только не ещё один мужчина “от двора”. Мне бы сегодня спокойно поехать в аптеку, разложить рецепты, заставить сестру поесть нормально, а монашке — выбить из головы идею, что святость несовместима с помадой…»
Но двор не спрашивает, удобно ли тебе.
— Пусть подождёт в малой гостиной, — сказала она ровно. — И принеси мне… то платье, которое мы вчера подготовили. Серое с голубой лентой. И — перчатки. Нет, не те, тонкие. Те, поплотнее.
Дуня кивнула и исчезла.
Елизавета осталась одна с письмами. Она развернула первый конверт — жирная бумага, печать. Текст пах чернилами и чьей-то уверенной властью. Слова были витиеватые, но смысл читался мгновенно: приглашение. Вежливое. Настойчивое. «Сударыня, будем счастливы видеть…» — и подпись. Имя было ей неизвестно, но по тону она уже слышала голос: «Я имею право». Второе письмо — от старика, того самого типа, которого сестра вчера описывала с таким сарказмом, что Елизавета до сих пор улыбалась: «Он любил флиртовать, потому что думал, что это делает его моложе». Третье — снова приглашение, снова намёк, снова сладковатая липкость.
Елизавета положила их обратно, как будто это были не письма, а кусочки чужого прошлого, прилипшие к рукам.
— Нет, господа. Ваши “вечера” я оставляю прежней Елизавете, — пробормотала она и поймала себя на том, что говорит вслух, как будто рядом камера и зрители. — Я не подписывалась.
В малой гостиной было прохладно. Там стояла мебель, которую прежняя хозяйка берегла так, словно каждая ножка комода была её последней надеждой на будущее. Стулья — высокие, жёсткие, обитые тканью, выцветшей до цвета старого чая. На столике — фарфор, в котором отражался тусклый свет окна. Пахло полиролью, деревом и чем-то ещё — сухими травами, которые сестра держала в связках возле печи.
Человек, которого Дуня назвала «военным», поднялся сразу, как только Елизавета вошла. Высокий, плечистый, с лицом, на котором война оставляет не шрамы, а привычку смотреть прямо и оценивать быстро. Волосы — тёмные, аккуратно убраны. Одежда — дорогая, но не показная: сукно хорошего качества, пуговицы чистые, сапоги отполированы так, словно он даже грязь умеет уважать.
И — запах. Смешение кожи, табака и железа. Не того железа, что в пряжках, а того, что остаётся на руках после оружия.
— Госпожа Оболенская? — голос у него был низкий, спокойный. Удобный голос. Опасный.
— Похоже на то, — ответила Елизавета, иронично приподняв бровь. — Хотя иногда я и сама сомневаюсь.
Военный на секунду растерялся — видно, ожидал привычной вдовьей покорности. Потом уголок его губ дёрнулся.
— Меня зовут… — он назвал имя, и Елизавета отметила его сразу, как отметила бы нужный оттенок краски: «не забыть». — Я по поручению двора. И — по личному делу.
Она не села. Специально. Пусть он тоже стоит. Пусть не расслабляется.
— Двор — это всегда “по поручению”, — сказала она легко. — А “личное” обычно стоит дороже. Выбирайте, с чего начнём.
Он посмотрел на неё уже иначе — внимательнее, как на женщину, которая может не только улыбнуться, но и укусить.
— Императрица довольна вами, — начал он. — И… это редкость. Она просила передать: через неделю состоится ещё один приём. И вы должны быть при ней. В будуаре.
Елизавета кивнула. Это она ожидала.
— А “личное”?
Военный выдержал паузу и достал второй конверт — без печати, но с аккуратной надписью. Он протянул его так, словно это был не лист бумаги, а ключ к судьбе.
— Это вам. От человека… которого вы знаете. Вернее, знали.
Елизавета взяла письмо, и пальцы на секунду дрогнули. Она не показала этого. Но внутри что-то сжалось: чувство, похожее на страх, только умнее. Потому что страх обычно про «сейчас», а это было про «впереди».
— Спасибо, — сказала она тихо. — Вы можете идти.
Военный не двинулся.
— Он… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Он говорил о вас. До войны. Не так, как говорят о вдовах при дворе. И не так, как говорят о тех, кто ищет стариков ради денег.
Елизавета резко подняла взгляд.
— О, так слухи уже в пути? — усмехнулась она. — Прекрасно. Значит, мои “прошлые заслуги” живут своей жизнью.
— Вы не похожи на слухи, — спокойно ответил военный. — И это… заметно.
Елизавета чуть наклонила голову, как будто оценивая клиента в кресле перед стрижкой: «линия челюсти хорошая, глаз умный, привычка командовать…»
— Скажите императрице, что я буду, — сказала она наконец. — А теперь — правда идите. Я… занята.
Военный ещё секунду смотрел, потом поклонился — по-военному чётко — и ушёл. Дверь закрылась.
Елизавета развернула письмо. Чернила были свежие, но текст — будто из другого воздуха.
Она читала медленно. Каждая строчка цеплялась
