пастью, а становился декорацией. Тут не так пахло потом чужих амбиций, не так звенели взгляды, не так звяцали шпоры и сплетни. Тут пахло влажной землёй, тонкой корой молодых деревьев, ледяной водой в каменных чашах фонтанов и… чуть приторной розой — той самой, которую выращивали не для красоты, а для того, чтобы люди с тонкими душами могли говорить: «Ах, как здесь утончённо», — и не задохнуться собственной желчью.
Елизавета шла медленно. Не потому что устала — усталость была внутри, вязкая, как патока. Она просто училась двигаться так, как здесь принято. Не бегать. Не метаться. Не хвататься за рукав первого встречного, как в панике делают люди в XXI веке: «Скажите, где выход?»
Здесь выходов не было. Здесь были только двери, которые открывались по чьей-то воле.
Она остановилась у галереи, где тень от колонн ложилась ровными полосами на плиту. Под ногами холодило, и от этого трезвело лучше любого уксуса.
Сзади послышались шаги — спокойные, уверенные, не спешащие. Человек, который не догоняет, а подходит, потому что имеет право подходить.
— Госпожа Оболенская, — прозвучало рядом.
Елизавета не вздрогнула. Даже улыбнулась — привычкой парикмахера улыбаться тем, кто может оставить чаевые… и тем, кто может оставить её без головы. Разница между ними здесь была чисто техническая.
Она повернула голову и увидела Разумовского.
Он стоял ровно, с тем самым выражением лица, которое можно назвать «доброжелательное», если ты никогда не сталкивался с умными людьми у власти. Умные у власти доброжелательны только тогда, когда уже всё решили.
— Ваше сиятельство, — сказала она тихо, ровно, и опустила взгляд ровно на ту секунду, которая означала уважение, но не унижение.
Она чувствовала, как её сердце — смешно, взрослая женщина — всё равно колотится, будто она опять на собеседовании, а на кону не должность, а её жизнь.
Разумовский будто бы улыбнулся глазами.
— Вы сегодня… — он сделал паузу, будто выбирал слово так, чтобы не прозвучать комплиментом, который может быть воспринят как фамильярность. — Вы сегодня произвели впечатление.
«Спасибо, капитан очевидность», — мысленно фыркнула Елизавета, но вслух лишь кивнула.
— Я старалась, — ответила она. — Для Её Величества.
Слово «старалась» звучало слишком просто для двора, но она нарочно оставила его таким. Пусть попробуют разбирать на подтекстах: «простолюдинка», «дерзкая», «не умеет говорить». Да пожалуйста. Чем проще ты звучишь, тем меньше у них зацепок.
Разумовский посмотрел на неё внимательнее. Не как мужчина на женщину. Как игрок на фигуру, которая внезапно пошла не туда, куда он привык.
— Старание — редкость. А талант… ещё большая редкость. Вы ведь понимаете, что теперь к вам будут… присматриваться?
«О, да. Уже чувствую. Как мошкара к лампе. И никто не спросит, не обожжётся ли.»
— Я понимаю, — сказала Елизавета. — Я стараюсь не давать поводов.
— Поводы дают даже те, кто молчит, — спокойно заметил он. — Особенно те, кто молчит.
Елизавета чуть прищурилась.
— Вы пришли предупредить меня?
— Я пришёл узнать, — мягко произнёс он. — Вы действительно так изменились… или это маска?
Маска. Слово было как иголка.
Она невольно вспомнила брошь. Не ту конкретную — ту, которая стала границей между «до» и «после». И захотела, очень по-женски и по-человечески, чтобы кто-нибудь наконец сказал ей: «Это всё сон, милочка, вы перегорели на работе, вот вам чай, вот вам плед, спите дальше».
Но рядом стоял Разумовский, и в его голосе не было сна. Был расчёт.
Елизавета улыбнулась — чуть шире.
— Ваше сиятельство, — сказала она, — я всю жизнь работала с лицами.
Разумовский поднял бровь.
— Это звучит… необычно.
— Я умею отличать маску от лица, — продолжила она спокойно. — И умею делать так, чтобы женщина выглядела счастливой, даже если внутри у неё… пусто.
Она сказала «пусто» мягко, но почувствовала, как это слово отозвалось где-то глубоко — тёплой болью. Потому что пустота — это про неё. Про ту, которая в XXI веке работала до ночи и считала успехом то, что у неё запись на два месяца вперёд.
Разумовский чуть наклонил голову.
— Вы умны, госпожа Оболенская.
«Сюда бы ещё зарплату, страховку и отпуск», — мысленно съязвила она.
— Я просто стараюсь не погибнуть, — сказала Елизавета честно.
Разумовский усмехнулся. Едва-едва.
— Честность… редкость.
— А у меня нет привычки лгать без выгоды, — ответила она и сама удивилась, как это прозвучало.
В её тоне было что-то новое — уверенное. То, что появилось не от дворцового воспитания, а от того, что она уже пережила шок и теперь вцепилась в реальность, как в поручень в метро.
Разумовский посмотрел на неё долго. Потом произнёс:
— Вы понимаете, что если Её Величество решит приблизить вас… это вызовет зависть. И не только женскую.
Елизавета хмыкнула про себя.
«О, как будто я не вижу. У них тут зависть — национальный спорт.»
— Я не претендую ни на чьи места, — сказала она.
— Вы уже претендуете, — спокойно парировал он. — Тем, что существуете.
И вот тут она ощутила холодок. Не страх — нет. Скорее понимание: в этой игре она не просто участница, она — повод.
— Тогда что мне делать? — спросила она прямо.
Разумовский ответил не сразу. Он повернулся чуть в сторону, как будто смотрел на кусты, на дорожку, на статую — а на самом деле выбирал, сколько сказать и сколько оставить себе.
— Держаться ближе к Её Величеству, — произнёс он наконец. — И… не давать никому лишних обещаний.
— Я никому ничего не обещаю, — сказала Елизавета.
Разумовский посмотрел на неё.
— Вам уже будут предлагать, — тихо сказал он. — И улыбками. И просьбами. И угрозами.
Елизавета
