class="p1">— Но и не простак, — он наклонил голову. — К тому же… мне любопытно.
— Я не редкость, — сказала она ровно.
— Напротив. Редкость — это когда женщина занята делом и не делает вид, что живёт ради взглядов мужчин.
Вот теперь она действительно посмотрела на него с интересом. Не как на потенциальную проблему. Как на фигуру на доске.
— Осторожнее, — тихо сказала Елизавета. — За такие слова здесь можно нажить врагов.
— Я умею с ними обходиться.
Он отступил, давая понять, что разговор окончен. Без давления. Без лишних слов. И этим снова выбил её из привычного равновесия.
Музыка снова изменилась — теперь это был медленный, торжественный танец. Екатерина вышла в центр зала, и всё вокруг словно подтянулось, выпрямилось. Фрейлины образовали круг, кавалеры склонились. Императрица двигалась легко, с той особой свободой, которая бывает только у людей, не сомневающихся в своём праве на пространство.
Елизавета наблюдала, как государыня смеётся, как наклоняется к одной из дам, что-то говорит, и та заливается румянцем. Болонку унесли — но через минуту она снова появилась на руках у камер-фрейлины, аккуратно причёсанная, с маленьким бантом. Екатерина заметила это, рассмеялась громко, по-мальчишески, и жестом подозвала Елизавету.
— Вы видите? — сказала она, указывая на собачку. — Она сегодня популярнее половины кавалеров.
— У неё безупречный вкус, — с лёгкой иронией ответила Елизавета.
— Вот именно. Я решила, что вы займётесь моими собаками лично. Все согласны, — Екатерина обвела взглядом зал. — А если кто-то не согласен — тем хуже для него.
Смех прокатился по окружению. Елизавета склонила голову, чувствуя, как внутри поднимается тёплая, почти забытая уверенность. Она была на своём месте. Не случайно. Не временно.
Бал продолжался, и впереди было ещё много танцев, разговоров, взглядов, обещаний и ловушек. Но сейчас, среди света, музыки и шелеста платьев, Елизавета впервые за долгое время подумала не о том, как выжить.
А о том, как далеко она сможет зайти.
Бал не спешил заканчиваться. Он словно входил в новое состояние — когда первые впечатления уже схлынули, маски прижились, а люди начали позволять себе быть чуть откровеннее, чем планировали. Вино текло мягче, смех звучал свободнее, разговоры становились тише и опаснее.
Елизавета отошла к одному из высоких окон. Стекло было прохладным, и она на мгновение приложила к нему ладонь — жест почти незаметный, но необходимый. Внутри всё гудело от напряжения, от необходимости держать лицо, спину, голос. От осознания, что этот вечер — не просто успех. Это точка невозврата.
За её спиной танцевали. Юбки расходились полукругами, туфли скользили по натёртому паркету, и музыка — теперь медленная, почти интимная — будто подталкивала людей ближе друг к другу. Она ловила отражения в стекле: вот фрейлина в костюме ночной птицы склоняется к кавалеру, вот двое мужчин спорят, не снимая масок, вот кто-то смеётся слишком громко — от вина или от нервов.
— Вы устали.
Голос был другим. Не ржевским — ниже, спокойнее. Она повернулась.
Жандарм стоял чуть поодаль, не вторгаясь в личное пространство. Маска в его руках была простой — тёмная, без украшений. Он смотрел прямо, без игры.
— Скорее… насыщена впечатлениями, — ответила она честно.
— Это хуже, чем усталость. От впечатлений трудно спрятаться.
— Зато они честные.
Он кивнул, соглашаясь.
— Вы сегодня сделали невозможное.
— Я всего лишь хорошо знаю своё ремесло.
— Нет, — спокойно возразил он. — Вы сделали так, что люди забыли о том, кем вы были раньше. И начали думать о том, кем вы можете стать.
Её пальцы сжались на подоконнике. Вот это было опасно. Такие слова не произносят случайно.
— Вы наблюдательны.
— Это тоже часть ремесла.
Он посмотрел в зал, где Екатерина как раз принимала поклон очередного кавалера, и добавил тише:
— Государыня довольна. Это значит, что завтра начнутся разговоры. Не только о причёсках.
— Я это понимаю.
— Тогда позвольте совет, — он снова посмотрел на неё. — Не принимайте приглашений в ближайшие дни. Ни от кого.
— Даже от вас?
— Особенно от меня.
В его голосе мелькнула тень улыбки. Она поймала себя на том, что внимательно следит за его лицом — за тем, как он держится, как дышит, как не пытается произвести впечатление. Совсем другой тип мужчины. Не блеск, не напор. Камень под водой.
— Почему?
— Потому что сейчас вас будут проверять. На жадность. На легкомыслие. На страх.
— А вы?
— А я подожду, — просто ответил он.
Музыка снова сменилась. Объявили новый танец — более живой, с поворотами и сменами партнёров. В зале поднялся лёгкий шум. Несколько дам бросили на Елизавету заинтересованные взгляды. Кто-то явно собирался подойти.
— Вам пора, — сказал жандарм. — Пока вы ещё можете выбирать.
Он отошёл, растворяясь в толпе так же спокойно, как появился.
Елизавета осталась у окна ещё на мгновение. Внутри вдруг стало удивительно тихо. Она подумала о сестре мужа — как та сейчас, наверное, сидит дома и волнуется. О монашке, которая впервые за много лет выбрала жизнь. О лавках аптеки, о запахах масел, о рисунках, что ждут её на столе.
И о том, что она больше не чувствует себя чужой.
Когда она вернулась в зал, Ржевский как раз танцевал — легко, красиво, с одной из фрейлин. Он поймал её взгляд и усмехнулся, будто говоря: видите, мир всё тот же. Она ответила ему холодной, почти безупречной улыбкой. Пусть думает, что хочет.
Бал продолжался. Но для Елизаветы он уже закончился.
Теперь начиналась игра, в которой музыка была лишь фоном, а настоящие ставки — куда выше, чем удачная причёска или удачный вечер.
Глава 11.
Глава 11
